Страница 23 из 90
Глава 14. Королевский Совет
Зал заседаний оказывается меньше, чем я ждала.
Я думала, что увижу что-то вроде храма, а вижу вытянутую палату с высокими окнами, за которыми серо. Вдоль стен поднимаются в три ряда скамьи, темного дерева, отполированные тысячами рукавов. Пахнет воском, сырой шерстью и чернилами. Под потолком висит паутина, до которой никто не может дотянуться уже лет двадцать.
Лордов человек сорок. Они переговариваются, зевают, кто-то жуёт. Один разглядывает меня в лорнет и что-то шепчет соседу, и оба смеются. Я стою внизу, посреди палаты, на квадрате чёрного камня, куда ставят тех, о ком идёт речь.
Ксаэн сидит справа, в первом ряду. Он не смотрит на меня, но я всё равно чувствую, что он рядом. Вэйран сидит слева и смотрит на меня в открытую. Председательствует канцлер, сухой старик с бумагами. Он читает жалобу вслух, монотонно, как читают опись имущества.
Я слушаю и считаю окна. Их шесть. Стёкла в свинцовых переплётах, снаружи, под подоконником, лежит наледь. Мне нужно чем-то занять голову, потому что руки у меня холодные, как в ту ночь на склоне.
Вэйран говорит первым, и говорит превосходно.
Он поднимается, кланяется канцлеру и рассказывает историю несчастного жениха. Он честно сговорился с уважаемым мастером Ливеном. Он внёс полный задаток, не торгуясь, потому что уважает труд камнереза. По просьбе самой семьи невеста была отправлена в святую Обитель, чтобы подготовиться к браку в тишине и молитве.
— Я не жесток, милорды, — говорит он и разводит руками. — Я даже не тороплю со свадьбой. Но моя невеста бежала. Бежала ночью, в мороз, поставив под удар свою жизнь. А теперь она сидит в доме холостого герцога, и весь двор судачит, чем она там занята.
По скамьям проходит смешок.
— Я не требую наказания, — говорит Вэйран. — Я требую свою невесту.
Он садится.
Канцлер поворачивает голову ко мне.
— Девица Ливен. Что вы имеете сказать?
Я открываю рот.
И тут в дальнем конце палаты поднимается женщина.
Мать я узнаю раньше, чем вижу лицо. По осанке.
Она стоит очень прямо, в тёмно-сером, с гладко убранными волосами, и держит перед собой сложенные руки. Рядом с ней сидит отец. Он не поднимается. Он смотрит в пол.
— Милорды, — говорит мать, и голос у неё ровный, как отшлифованная плита. — Я мать этой девицы. Я прошу дозволения сказать.
Канцлер кивает.
— Моя дочь всегда была строптива, — говорит мать. — С малых лет. Она не слушала ни отца, ни меня. Мы дали ей всё, что могли дать, а она отплатила нам позором. Отказала достойнейшему жениху при всём приёме. Опозорила нашу семью на весь свет.
Я стою на чёрном камне и не могу вдохнуть. Она даже не смотрит в мою сторону. Она говорит с лордами, и говорит хорошо, потому что она всю жизнь готовилась к разговору с такими, как они.
— Мы отправили её в Обитель ради её же блага. Молиться. Смириться. — Мать чуть склоняет голову. — Она сбежала. Она навлекла позор и на нас, и на достойного лорда Вэйрана, и на герцога д'Аргалла, который по доброте своей подобрал её.
Она делает паузу.
— Я прошу Совет вернуть мою дочь жениху. Так будет правильно.
Она садится.
Отец так и не поднимает головы. По скамьям идёт одобрительный гул. Двадцать лет. Двадцать лет она учила меня держать спину, а сейчас использовала эту спину как гвоздь, чтобы прибить меня к месту.
Думай, Виенна.
Плакать нельзя. Кричать нельзя. Оправдываться нельзя, потому что оправдывается виноватый. Мне нужно, чтобы они перестали говорить обо мне.
— Девица Ливен, — повторяет канцлер. — Вам есть что ответить матери?
— Нет, — говорю я.
По скамьям пробегает удивлённый шорох.
— Совсем нет?
— Совсем. — Голос у меня звучит громче, чем я ожидала; палата хорошо держит звук. — Моя мать сказала правду. Я строптива. Я отказала лорду Вэйрану при всех. Я сбежала из Обители ночью, в мороз, босая.
Я делаю паузу и оглядываю скамьи.
— Милорды, спорить тут не о чем. Позвольте вместо оправданий рассказать вам, откуда я сбежала.
Канцлер хмурится.
— Обитель Скорбной Девы, — говорю я. — Святое место, куда благородные семьи отправляют дочерей молиться. Я провела там три недели. Хотите знать, чему меня там учили молиться?
— Девица, вас не об этом…
— Меня кормили дважды в день серой похлёбкой, — говорю я громче. — В миске плавало зерно, которое я не смогла опознать, а я дочь купца и зерно знаю. Нас держали на коленях на каменном полу по три часа кряду. Я видела женщин, которые провели там по три зимы. У одной я спросила имя, и она ответила не сразу, милорды. Она забыла, что у неё есть имя.
В палате становится тише.
— В трапезной есть боковая дверь, — продолжаю я. — Низкая, без ручки снаружи. За неё уводят тех, кто не сломался и никому больше не нужен. Сёстры называют это «отойти к покою». Обратно оттуда не вышел никто.
— Клевета, — говорит с места Вэйран, но говорит спокойно и даже насмешливо. — Милорды, вы слышите бред напуганной девчонки.
— Возможно, — соглашаюсь я, поворачиваясь к нему. — Тогда объясните Совету, милорд, за что вы платили настоятельнице раз в квартал.
Тишина падает мгновенно.
— Плата за постой и обучение, — говорю я в эту тишину. — Так это называется в даргенских счетах. С каждой девицы отдельно. Скажите, милорды, много ли вы знаете святых обителей, куда за молитву платят поквартально, как за постой лошади?
Вэйран улыбается, но улыбка у него становится жёсткой.
— И у вас, разумеется, есть доказательства? — спрашивает канцлер.
— Есть свидетель.
Курта вводят в палату, и я слышу, как за моей спиной скрипят скамьи: сорок человек одновременно подались вперёд.
Он идёт медленно, припадая на правую ногу, и кланяется неловко. Он в чистом, Марта отскребла его и остригла, но он всё равно смотрится в этой палате как ком грязи на белой скатерти.
— Курт Дюваль, — говорит он. — Дарген, третья сотня. Возил в Обитель девиц, ящики и деньги. Раз в квартал. Отдавал настоятельнице лично, из рук в руки.
Он говорит коротко, без прикрас, и от этого его слова звучат страшнее. Я стою и смотрю, как меняются лица на скамьях, и впервые за это утро дышу свободно.
А потом поднимается Вэйран.
— Милорды, — говорит он ласково. — Прежде чем вы поверите этому человеку, позвольте мне подать вам одну бумагу.
Он делает знак. Стряпчий подносит канцлеру свиток. Канцлер разворачивает, читает — и поднимает брови.