Избранная для Легионера

Глава 18

Спокойной ночи не получилось.

Тот самый золотистый напиток, обещавший расслабление, обернулся обманом. Едва я погрузилась в сон, как меня накрыло волной странных, беспокойных видений.

Снился Корвел. И снилась я. Но всё было не так, как в жизни. Мы стояли посреди какой-то сияющей, нереальной пустоты, и всё моё тело пронзала острая, выворачивающая наизнанку боль. Она исходила изнутри, из самого сердца, будто кто-то раскалённой спицей копался в моих нервах. Я задыхалась, не в силах крикнуть, и лишь смотрела на него, умоляя о помощи глазами.

И он подошёл. В его глазах читалась та же боль и отчаянное понимание. Он молча обнял меня, притянул к своей груди, и — о, чудо! — боль стала отступать. Не сразу, а словно таяла под его теплом, уступая место всепоглощающему, оглушительному спокойствию. Защищённости. Такой, какой я не чувствовала, кажется, никогда.

Потом он отстранился, всего на несколько сантиметров, и его взгляд упал на мои губы. В сновидении не было ни слов, ни звуков, только тишина, наполненная биением двух сердец. Он наклонился, и его губы коснулись моих. И это было не страстно и не пылко, а… исцеляюще. Как глоток живой воды после долгой жажды. Боль ушла полностью, сменившись странным, щемяще-приятным теплом, разливающимся по всему телу. Стало так хорошо, так безмятежно, что хотелось остаться в этом сне навсегда.

Но сон, как и всё хорошее, оборвался. Картинка сменилась резко и грубо. Я снова почувствовала боль, но на сей раз не всеобъемлющую, а чётко локализованную. Она пылала на моём запястье, именно там, где была эта проклятая метка. Жгучая, пульсирующая, как будто под кожей затекла раскалённая лава.

Я проснулась от собственного тихого стона. В ушах стоял звон, по телу проступал липкий, холодный пот. Комната была погружена в привычный полумрак, но запястье горело так ярко, что я инстинктивно посмотрела на него.

Метка светилась. Не тем призрачным голубоватым свечением, как в ночь моего исчезновения, а яростным, алым светом, будто раскалённый докрасна металл. И этот свет пульсировал в такт боли, которая, исходя из руки, теперь действительно растекалась по всему телу — тупой, ноющей волной, сводящей мышцы в судорогах.

«Поздно… Слишком поздно для адаптации… Это что-то другое», — пронеслось в панике в голове.

Нужно было действовать. Лора. Медпункт. Она точно знает, что делать с аномалиями, даже если ненавидит их носителя.

С трудом отбросив одеяло, я попыталась встать. Острая, стреляющая боль пронзила ноги, заставив меня снова рухнуть на край койки. Сердце бешено колотилось. Я глубоко вдохнула, закусив губу, и собрала волю в кулак. «Соберись, Катя. Ты не для того прошла сквозь стену и чужую пустошь, чтобы сдаться из-за боли в мышцах».

Пересилив себя, я поднялась. Каждый шаг отдавался огненными спазмами в бёдрах и икрах, но я шла, цепляясь за стену, сосредоточившись на одной цели — дойти до выхода. Сохранить самообладание. Не кричать.

Коридор за дверью каюты был пуст и тих, освещён лишь аварийными ночниками. Дорога до медпункта превратилась в мучительный марафон. Казалось, я иду вечность, а знакомые двери не приближаются. Боль в руке не утихала, наливая запястье свинцовой тяжестью.

И вот я уже приблизилась к заветной двери, как краем глаза заметила знакомую фигуру в другом конце коридора. Это был Корвел.

Он был бледен, даже в тусклом свете это было заметно. Рука была прижата к низу живота. Но самое главное — его лицо. Ни единой гримасы, ни стона. Только сжатые до белизны губы и взгляд, устремлённый в никуда, полный такой концентрации, будто он силой мысли удерживал корабль от распада.

Но я поняла. Поняла сразу. Он испытывал то же самое. Ту же адскую боль, что выжигала меня изнутри.

Наши взгляды встретились. В его глазах, обычно ледяных и непроницаемых, мелькнуло что-то — не испуг, не удивление. Острое, мгновенное понимание. И следом — беспокойство. Не за себя. За меня. И от этой немой заботы, прочитанной в его взгляде, стало странно тепло и спокойно, даже сквозь накатывающие волны боли.

Он подошёл ко мне.

— Катя, неужели и ты? — его голос был низким, сдавленным, но в нём не было и тени слабости. Лишь та же горечь узнавания, что была у меня в душе.

Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить слово.

Без лишних слов, без вопроса или предупреждения, он бережно, но уверенно подхватил меня на руки. Я не весила для него ничего. Он нёс меня легко, как пушинку, и я не хотела сопротивляться. Не только из-за отсутствия сил, но и от понимания, насколько этот человек силён духом, если, испытывая ту же агонию, он всё ещё мог думать о других. Ведь он, как я поняла, жил с этой болью с рождения.

Он внёс меня в медпункт. Внутри царило напряжённое оживление. Лора, с заспанным лицом и растрёпанными каштановыми волосами, уже хлопотала у главного терминала. На её лице не было привычной брезгливости или неприязни — только сосредоточенная профессиональная собранность. Она что-то внимательно изучала на мониторе, её брови были гневно сдвинуты.

Корвел бережно уложил меня на ближайшую койку. Краем глаза я заметила, как его рука непроизвольно дрогнула и на мгновение прижалась к животу, к тому месту, где под тканью униформы скрывалась его метка. Но тут же он убрал её, выпрямился во весь рост, стараясь скрыть любую слабость. Видимо, не хотел, чтобы я видела, насколько ему тоже плохо.

— Лора, рапортуй, — его голос прозвучал властно, но без привычной мощи, с лёгкой хрипотцой.

Лора вздрогнула и обернулась. Её взгляд скользнул по мне, и в нём впервые не было холода. Скорее, отстранённое сочувствие специалиста, видящего интересный и опасный клинический случай.

— Техника сходит с ума, командир, — отчеканила она, жестом указывая на экран. — Ваши показатели зашкаливают. Квантовая сигнатура метки нестабильна, будто происходит какой-то… сброс или перезагрузка. Я не знаю, что делать. Никакие стандартные протоколы не работают. Это… — она развела руками, и в её глазах читалось раздражение от собственной беспомощности. — Это выше моего понимания.

— У Кати то же самое, — тихо, но чётко произнёс Корвел.

Лора удивлённо посмотрела на меня, потом снова на монитор с его данными. Её лицо выдавало интенсивную работу мысли. Сейчас она смотрела на меня не как на «примитивную землянку», а как на часть головоломки, и это странным образом заставило её отнестись ко мне с профессиональным, а не личным интересом. Она, кажется, искренне сопереживала тому, что я чувствовала.