Избранная для Легионера

— Правила, — произнёс он, и в его бархатном баритоне послышалась привычная стальная нотка, — это для тех, кто сомневается в своей победе. Я не сомневаюсь.

— Ну, тогда за вашу уверенность, — подняла я свой бокал в импровизированном тосте.

Он слегка наклонил свой в ответ, и мы оба отпили. Напиток оказался игристым, с приятной горчинкой и долгим, тёплым послевкусием.

— А ты? — неожиданно спросил он, всё так же глядя в иллюминатор. — На Земле, перед своими… «битвами» с капризными клиентами, что пила?

Вопрос застал меня врасплох. Я повела плечом, пытаясь найти лёгкий ответ.

— Ой, да что там пить-то… Крепкий чай, в основном. Иногда кофе, но от него потом руки трясутся, а тарелки носить — не самое подходящее занятие с трясущимися руками. Бывало, конечно, после особо адской смены… — я замялась, но он молча ждал, и это молчание было ободряющим. — …ну, бутылочку какого-нибудь дешёвого вина. Чтобы побыстрее отключиться и забыться. Чтобы не слышать в голове этот вечный гул кухни.

Я замолчала, сама удивляясь, зачем я вообще ему это говорю. Могла бы придумать хоть что, но нет же.

Корвел повернул ко мне голову.

— Одинокая война, — тихо констатировал он.

В этих двух словах было столько понимания, что у меня комок подкатил к горлу. Именно так. Одинокая. Без тыла, без поддержки, без надежды, что завтра будет лучше.

— Ну а что делать? — я сделала глоток, пытаясь смыть эту внезапную горечь. — Родителей нет. Друзья… друзья свои жизни живут. Мужчины рядом не было. Некогда было, да и незачем, честно говоря. Так что да, одна. Привыкла.

Я произнесла это с нарочитой бодростью, будто речь шла о пустяке. Но в тишине комнаты отдыха мои слова прозвучали гулко и обнажённо.

Корвел помолчал, вновь обратив взгляд на звёзды.

— Одиночество — не всегда плохо, — сказал он. Его голос потерял командирские нотки, став глубже и тише. — Когда за твоими решениями — жизни. Когда любая ошибка — приказ оцепенеть на веки вечные для твоих людей… тогда одиночество — это не привилегия. Это необходимость. Чтобы никто не мешал думать. Чтобы никто не отвлекал. Чтобы не было того, за кого… можно было бы испугаться сильнее, чем за себя.

Он говорил не жалобно, не ища сочувствия. Он просто констатировал. Как факт. Как погоду за иллюминатором. Но в этой суровой, мужской манере сквозь щель пробивалась такая бездна усталости и груза, что мне стало его безумно жалко. Легионер. Повелитель судеб. И одинокий человек, который несёт свой крест просто потому, что не может иначе.

— Звучит ужасно грустно, — выдохнула я.

— Это не грусть, — он покачал головой. — Это цена. За то, чтобы другие могли позволить себе слабость. Как та самая бутылка вина после смены.

Мы снова замолчали. Но это молчание было уже другим. Не неловким, а общим. Будто мы сидели на руинах двух разных одиноких крепостей и нашли друг в друге тихое перемирие.

— Знаешь, — сказала я, глядя на то, как его мощный профиль вырисовывается на фоне сияющей туманности. — А ведь сейчас, впервые за долгое время, мне не одиноко. Как ни странно. Вот тут, в этой железной банке посреди нигде.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В тусклом свете звёзд его глаза казались не ледяными, а просто… глубокими. Как космос за стеклом.

— «Железная банка» тебя слышит, — произнёс он, и уголок его рта дрогнул в едва уловимой улыбке.

Он допил свой напиток и поставил бокал на стойку с тихим стуком.

— Иди спать, Екатерина. Завтра будет долгий день.

— А вы? — спросила я.

— Я ещё постою, — он снова повернулся к иллюминатору, к своему безмолвному, вечному дозору. — Мне нужно… подумать.

— Спокойной ночи, Корвел.

— Спи спокойно, Катя.