Нулевой архетип

«Клинки» снаружи устремились к центру аномалии, пробили крышу и стены. Спирит Атреса заморозил обломки в воздухе – брызнувшую во все стороны каменную крошку, осколки кладки. Все, чего касался архетип времени, замедлялось, застывало в единственном своем состоянии.

Кроме Эрики и ее спирита.

– По… моги мне… дочка.

Должно быть, за время, что фантом Хаузера был в сердце Леса, остатки воспоминаний просочились в аномалию. Лес имитировал фантом так же, как фантом имитировал Хаузера.

Эрика хотела выжечь его целиком, кокон в центре аномалии и каждый клинок спирита, что теперь тянулся к ней в единственном унаследованном от Хаузера желании поглощать.

Архетип тек сквозь Эрику бесконечным гремящим потоком, расщепляя Лес, стирая его клинок за клинком, и в какой-то момент Атрес осознал, что перестал его слышать. «Предел восприятия», – вспомнил он. Наверное, Эрика тоже его перешла.

Тишина вокруг накрывала ватой, давила на уши. Сквозь нее Атрес едва слышал собственный медиатор.

Эрика стояла неподвижно в сиянии Леса и собственного архетипа.

Атрес старался дать ей время – выцеживал его из медиатора и из собственного тела, чувствуя, как спирит прорастает в него все глубже. Не больно, как ампутация под наркозом.

А потом все закончилось.

* * *

Когда Эрике было пять, она придумала ему имя: Арлекин. Папа всегда носил его с собой – медальон с картинкой шута на крышке.

Ме-ди-а-тор. Ей это слово не нравилось, и она придумала свое. Арлекин помогал папе создавать чудеса – красивые цветные искры, светящиеся шары и бабочек. Когда ей было пять, Эрике очень нравились бабочки, нравилось за ними смотреть. Она приходила на арену после представления, и те появлялись будто сами по себе и кружили под куполом цирка.

Она знала, что их создал Арлекин.

Когда тебе пять, ты готов поверить во что угодно. В то, что в медальоне с фигуркой шута на крышке живет добрый дух, который способен творить чудеса. Что счастье – простое и нелепое, как бабочки-миражи под куполом цирка, – будет вечным.

Правда, папа?

Миражи не живут долго. Они однодневки. В конечном итоге реальность всегда брала свое. Вырывала с мясом. Ампутировала под анестезией.

Папа превращался в схематика несколько лет. Все это время Эрика была рядом. Она хорошо рассмотрела процесс.

Он начался не в тот момент, когда мастресса Анна – глупая, слишком прямолинейная и правильная мастресса Анна – сообщила Вольфгану Хаузеру диагноз. Он начался давным-давно, когда папа стоял за кулисами, смотрел на дочь на арене цирка, создавал для нее бабочек и хотел быть тем самым Арлекином, способным на чудеса.

Он начался давным-давно на старой цирковой арене, а закончился не в Лесу Клинков. Он закончился, когда наивная дурочка Эрика привела своего отца к узлу Земли.

Там было слишком ярко для миражей. Узел выжег все лишнее, и то, что осталось потом, – только убрать за собой. На то, чтобы сделать это, ушло три года.

Прости, пап. Нужно было прийти раньше.

Лес был огромен, и он запомнил последнее желание Вольфгана Хаузера – не умирать одному.

«Помоги мне, Эрика».

«Я голоден».

«Холодно».

Чего ты хочешь, пап?

Но все гибриды хотели одного и того же. Быть с кем-то связанными, прорасти дальше в кого-то еще и больше никогда не оставаться одному. Смешно, но в этом они были человечнее, чем настоящие живые люди.

Эрика не чувствовала себя одинокой. В ее теле, под кожей, на изнанке жил архетип – огромный, как океан, бездонный и темный. Настоящий. Он выступал сквозь поры и смывал все лишнее – сожаления, ошибки. Человечность.

Вот все и закончилось, да, пап?

Задолго до того, как Лес и все, что осталось от Вольфгана Хаузера, исчезло, смытое океанской волной, Эрика уже знала, что не вернется.

Ни на цирковую арену, ни наверх в Цитадель.

* * *

Когда Лес умер, Атрес почувствовал это всем телом – хлопок, как резонанс, ввинтился в уши, отдался внутри. В какой-то момент показалось, что он потерял сознание: в глазах потемнело, и он полностью перестал чувствовать что бы то ни было. А потом сквозь абсолютную тишину едва слышно, но потом все отчетливее потекла песнь Земли.

В глазах прояснилось, и Атрес увидел, что зал опустел: только немногие спирит-потоки – тонкие мертвые побеги, осколки аномалии – все еще вились узором по тому, что осталось от стен. Некоторые обломки так и зависли в воздухе, архетип времени все еще держал их.

Эрика стояла, запрокинув голову вверх, закрыв глаза. Волосы у нее были абсолютно седые, и она казалась старше, намного старше своих лет.

– Нам нужно уходить, – сказал Атрес.

Смех Эрики шелестом прошелся по углам, он был тихим, выхолощенным и ненастоящим. Он был такой же иллюзией, как те, которыми она укрывала себя раньше.

– Не волнуйтесь, я никогда не исчезаю с представления, не доработав до конца.

Он положил ей руку на плечо, потянул в сторону выхода. Плечо было ледяным.

Эрика шла сама – даже после такого выброса спирита ее истощение оказалось не сильным, архетип под кожей звучал еще довольно отчетливо.

Снаружи спирита почти не осталось, «клинки» исчезли, и только несколько осколков облачками висели вокруг.

– А вы рисковали, используя свой медиатор, – сказала Эрика. – Разве вам не говорили, что чем чаще используешь, тем глубже он прорастает?

– Я знаю.

– Но вы все равно решились, спасая меня.

– Я спасал не только вашу жизнь.

Хотя Атрес, безусловно, мог бы уйти один – практически в любой ситуации.

Эрика повернулась к нему, взгляд у нее был пустой, нечитаемый.

– Но вы ее спасли. – Потом она растянула губы в улыбке и добавила: – Пойдемте. Давайте попробуем спасти вашу.

Атрес прислушался к звучанию спирита вокруг. Он не слышал ничего постороннего – только Эрику, Грандвейв и схему Земли, и это само по себе было странно: исчезновение Леса наверняка должно было привлечь гибридов. Он не стал об этом говорить – не видел смысла озвучивать то, что Эрика понимала и сама.

Сказал только:

– Давайте попробуем.

* * *

Впоследствии, оглядываясь назад, Кейн думала о том, что им с Джеком повезло. Среди разгромленных шлюпок осталось несколько фрагментов схем: небольших, но сравнительно стабильных. Собрать из них управляющую систему для шлюпки было проще, чем создавать с нуля.

От использования архетипа кружилась голова, не раз Кейн казалось, что она вот-вот потеряет контроль над спиритом, что весь рисунок развалится.