Нулевой архетип

Атрес смотрел на Хаузера и вспоминал тот день, когда окончательно убедился, что стал схематиком. Это было весной, он был в кабинете отца, стоял возле большого круглого окна и смотрел на Цитадель. Шел дождь, улицы накрывала серая пелена, и Атрес уже знал, что прочтет, когда вскроет белый конверт, принесенный курьером.

Отец сидел в кресле – по-военному строгий, деловитый. Атрес был благодарен ему за это спокойствие и за то, что тот не сказал матери. За молчание.

За то, что не торопил и не пытался взять конверт сам.

Атрес смотрел на город. Стоял, заложив руки за спину, и думал о том, что, если остановит время перед тем, как вскрыть письмо, – ненадолго, всего на минуту, – отец никогда не узнает. Всего одна минута слабости. Слишком много.

Он отвернулся от окна, вскрыл конверт, стараясь действовать аккуратно. Листок внутри зацепился краем и немного смялся, когда Атрес его вытаскивал.

Он знал, что прочтет. Искренне считал, что готов к этому. Ничего, о чем бы он не догадывался раньше.

Разница между «догадываться» и «увидеть» оказалась огромной.

Атрес смотрел на короткие строчки на белом листе, казавшиеся пронзительно черными, перечитывал их раз за разом и отчетливо понимал, что не верил до последнего момента.

Отец встал, подошел к нему. Вынул листок из рук, не читая, положил на стол. Подтолкнул к креслу, налил бренди и заставил выпить. Атрес закашлялся, когда бренди огнем обжег горло, и сказал, заставляя себя оставаться спокойным: «Мне жаль».

У отца он был единственным сыном. Наследником.

Отец положил ему руку на плечо, крепко сжал и ответил: «Мы справимся».

Эрика тоже знала, что ее отец мертв, считала себя готовой к встрече. Вероятно, знала, что скажет, – какую-нибудь глупость вроде «Я скучала по тебе, папочка».

За последние пару дней Атрес привык к тому, что она говорила, с какой интонацией и в каких ситуациях. Теперь она молчала. Смотрела на Хаузера, застыв, и, должно быть, внутренне пыталась собрать себя по кусочкам, как это делал Атрес весной.

Он положил ей руку на плечо, сжал.

Эрика вздрогнула, сделала глубокий вдох и только тогда повернула к нему голову, улыбнулась.

– Хорошо, что он здесь, да? Я скучала. Давайте подойдем поближе.

Хаузер в переплетении ветвей казался спящим, он не шевелился, не открывал глаз и никак не реагировал. Голос, звавший Эрику, молчал.

Она подошла, укутываясь текучими, как дым, образами. Спирит под ее кожей разгорался ярче, и его было слышно сквозь тишину Леса.

– Всего один последний удар, да? Знаете, я представляла это иначе. Мне всегда казалось, что папа посмотрит на меня еще раз.

– Ваш отец мертв. Это просто останки.

– А вы не оставляете мне права обмануться. Жестоко. – Она подошла вплотную к кокону, спирит-потоки дрогнули и расступились.

Хаузер открыл глаза. Они были белыми, абсолютно пустыми, в них светился Нулевой архетип и не осталось никакого осмысленного выражения. Лес поглотил Хаузера целиком.

– Эрика. Дочка, – на сей раз совершенно отчетливо произнес голос, и один из спирит-потоков потянулся к ее лицу.

Она прижала его к щеке, словно тот был живым, и под ее пальцами поток истончился и исчез, будто его разрушало само прикосновение к ее коже.

– Не спешите, – посоветовал Атрес. – Вы не знаете, как аномалия отреагирует на вмешательство.

Эрика протянула руки, взяла лицо Хаузера в ладони.

– Я буду осторожна, верите?

– Нет. – Атрес не верил, разве что на сей раз был готов к любой глупости.

Она сделала вид, что не услышала, и снова обратилась к Хаузеру:

– А в прошлый раз, когда мы виделись, ты пытался меня съесть, папа. Помнишь, что ты сказал? «Я очень голоден, Эрика». Твои последние слова.

– «Эрика», – снова прошелестело вокруг, звук немного напоминал шорох листьев.

– Хорошо, что ты меня узнал. Иначе было бы намного больнее, да?

Ее ладони разгорались все ярче, словно спирит тек напрямую, из самой Эрики, а не через архетипы, к которым она обращалась. Он выжигал, осторожно расщеплял то, что осталось от Хаузера, заменял собой.

Фантом корчился, бессильно раскрывал и закрывал рот и медленно исчезал часть за частью. Голос больше не звучал.

Когда Эрика закончила, Атрес увидел, чем именно она заменила фигуру отца в коконе, и почти не удивился. В переплетении потоков висела полупрозрачная фигура самой Эрики. Шрамы на ее лице казались тенью.

– Вот и все, – сказала настоящая Эрика, и образ повторил движение ее губ. – Все.

Она не плакала, просто стояла перед светящимся спирит-коконом и казалась старой. Вокруг молчал Лес Клинков.

– Нам нужно идти, – напомнил Атрес.

– Да, – отозвалась она после паузы. – Нужно. – И первой пошла к выходу.

Фигура в переплетении потоков смотрела ей в спину белыми светящимися провалами глаз.

Впоследствии Атрес так и не смог вспомнить, что заставило его задержаться. Возможно, тот запоздалый импульс интуиции, который не пришел к нему в котловане. Фигура шевельнулась в своем коконе, подалась вперед, протягивая руки, и потоки спирита развернулись в сторону Эрики.

– Дочка… – прошелестело вокруг. – Не уходи. Я так… голоден. Дочка… Эрика.

Она вздрогнула, остановилась и рассмеялась.

Образы взметнулись вокруг нее дымом, роем черных бабочек.

Атрес уже знал – когда она обернется, на ее лице не будет шрамов. Как бы ни отреагировала настоящая Эрика, она не хотела, чтобы это кто-то видел.

Спирит-потоки устремились к ней, минуя Атреса, словно он для них не существовал. На секунду ему показалось, что она вовсе не собирается защищаться. Этой секунды ему хватило, чтобы потянуться к собственному архетипу, ощутить спирит времени в своем теле и заставить мир замедлиться.

Это было нелегко, медиатор Атреса был предназначен, чтобы останавливать предметы и людей, на спирит он действовал намного хуже, но все же действовал.

Эрика обернулась, некрасиво и криво усмехнулась и сказала:

– Я не самоубийца.

Она подняла руки, и ослепительно белый спирит хлестнул из них плетьми, впился в кокон, как тонкое светящееся сверло. То, что осталось от Хаузера, Эрика старалась расщепить осторожно. Со своей копией она не церемонилась.

– Холодно… Эрика. Помоги… Помоги мне.

Лес вокруг оживал, Атрес не мог это слышать, но чувствовал – словно давление воздушной подушки.