Нулевой архетип

То, что осталось в провале, – то, что притянуло фантомов и изменило их, – все еще было под землей. Атрес чувствовал спирит времени; вероятно, тот замораживал котлован в одном состоянии, превращал его в город, в котором ничто не меняется.

Вполне возможно, без Атреса и его связи с медиатором котлован так и остался бы закрыт насовсем.

Подъем наверх занял около часа. Эрика беззвучно парила рядом, не касаясь земли. Атрес шел, не обращая на нее внимания, он и без того отчетливо слышал ее спирит. Каждую ноту. Вероятно, как и все в Городе теперь.

Это было выгодно. Если Кейн выжила, звук мог стать для нее маяком.

– Так и будете делать вид, что меня нет? – спросила Эрика. – На вас не похоже.

Атрес обернулся. Ни страха перед ее новым обликом, ни отвращения он не испытывал:

– Полагаю, у вас были свои причины.

– Чтобы стать чудовищем? Не стесняйтесь, называйте вещи своими именами.

Довольно забавно, что она этого не замечала, но именно мелочи – затаенный страх, что Атрес мог подумать, желание оправдать себя – делали ее человечнее, чем при их первой встрече.

– Чтобы сделать глупость, – поправил Атрес. – Я не сомневаюсь, что у вас были причины. Но глупость есть глупость.

Эрика рассмеялась, и ее спирит колыхнулся в ответ. Наложился на человеческий звук голоса звучанием архетипов – Нулевого и одного из потерянных. Не Миража, но чего-то ему родственного.

– Для вас все такое черно-белое. Мне интересно, как вы живете?

– Без сожалений.

– Хорошо быть вами. – Эрика залетела чуть вперед, обернулась к нему, перегораживая дорогу. – Вам совсем не страшно? После того, что увидели?

– Я видел под Грандвейв вещи пострашнее.

– Что-то, что заставляло вас паниковать? Заставляло испытывать ужас?

– Паника убивает.

Эрика снова рассмеялась, и вокруг нее опять заструились образы – впервые с тех пор, как она поглотила фантомов.

– Действительно, как хорошо быть вами. – Она втянула спирит-крылья внутрь, опустилась на землю, и, если бы не звучание архетипа и не свечение ее кожи, могло бы показаться, что ничего не изменилось. – Боюсь, что для нас, простых смертных, все несколько иначе. Хотите, расскажу вам сказку?

– Говорите, – разрешил он.

– Готовьтесь. Она вам не понравится. – Под ее кожей скользнули тени, возникли в воздухе полупрозрачные ветви терновника, ощетинившись шипами, и растаяли дымом. – В хороших историях никогда не бывает вторых частей, а в моей продолжение есть. Помните девочку, которая сбежала от отца, когда тот превратился в монстра? Она была очень сильной, эта девочка. Очень. Здесь, под Грандвейв, она была почти всемогущей. Но, увы, она не была мастрессой, даже ее силы не хватило бы, чтобы вернуться в Цитадель, подняться над пеленой. Ей грозила ужасная смерть. Если бы ее не поглотили гибриды и не убило бы случайным осколком или же какой-нибудь аномалией, она умерла бы от голода или жажды. Вам ее не жаль?

– Немного. Продолжайте.

– Простите. Кажется, я из тех ужасных рассказчиков, которые слишком увлекаются описаниями, – преувеличенно подобострастно отозвалась Эрика и продолжила: – Итак, ей грозила смерть. И девочка умерла бы, если бы не счастливая случайность. Чтобы беречь силы, она старалась больше использовать спирит вокруг, расщеплять его на простейший архетип и поглощать, как чистую энергию для себя. Это сложно, долго, но так тоже можно делать, если нет другого выбора. И вот совершенно случайно она расщепила фантома. Он был прозрачным, почти неразличимым. И знаете, – она рассмеялась, будто ей самой история казалась чем-то вроде анекдота, – это оказалось так классно. Я поглотила его, как поглощают гибриды, и на целый день стала мастрессой. Отличный способ, правда? Сожрать человека, мертвеца, такого же, как мой собственный отец. Или вас и это не шокирует?

У нее неестественно блестели глаза, губы кривились, и Атрес подумал, что никогда раньше не видел ее такой.

Ничего удивительного, в общем-то. Сильное потрясение, слишком большой шаг, который для Атреса был глупостью, но для самой Эрики значил много. Трансформация гусеницы в бабочку – довольно глобально.

Атрес не умел успокаивать. Движение, когда он притянул Эрику к себе, получилось неловким. Она напряглась, но не отстранилась, и ее тело под ладонями оказалось худым, угловатым. Атрес не знал, достаточно ли этого для утешения, но никакого другого способа в голову не приходило.

Эрика молчала долго, не плакала, но и не пыталась оттолкнуть.

– Вы еще безумнее меня, – сказала она наконец.

– Я никогда этого не отрицал.

– Вам стало меня жаль. Выцарапать бы вам глаза за это.

Он прижал ее к себе плотнее, игнорируя, что ее крылья впивались в руку десятками крохотных игл.

– Мне не жаль вас. Мне жаль, что так получилось.

Она немного расслабилась, и образы, струящиеся вокруг, стали легче, светлее.

Атрес держал ее в руках осторожно – женщины всегда казались ему слишком хрупкими – и вспоминал, как много лет назад, когда он был еще ребенком, в их дом приехала двоюродная сестра отца с дочерью. Девочку звали Елена, и в свои пять она была настоящей леди. Белокурая, тихая и очень серьезная, Атрес чувствовал себя рядом с ней всесильным, степенно вышагивал вокруг, заложив руки за спину, – так часто делал отец, – и был готов защищать ее хоть от монстров под кроватью, хоть от бандитов.

При нем Елена плакала всего раз, когда разбила куклу. У куклы было какое-то глупое имя – Снежинка, кажется, – и была она так же белокура и голубоглаза. Атрес до сих пор помнил уродливую трещину на ее щеке.

Тогда он тоже прижал Елену к себе, и она плакала, уткнувшись лицом ему в шею. Атрес стоял неподвижно, чувствовал, как неприятно липнет к шее промокший воротник рубашки, и казался самому себе настоящим мужчиной.

Странно, что это вспомнилось ему под Грандвейв рядом с совершенно чужой женщиной.

Эрика Хаузер не плакала, и разбилась у нее не кукла. И Атрес рядом с ней не чувствовал себя всесильным. Эрику бесполезно было защищать от бандитов или монстров. И невозможно – от нее самой.

За ее спиной уже закрылась дверь на изнанку, и Атрес мог только быть этому свидетелем.

– А себя вам тоже не жаль? – спросила Эрика.

– Нет. Никогда не было.