Пару грамм — душа

Глава 17

Старая розетка над плинтусом тихо зудела, выплевывая в стылый полумрак комнаты тяжелый, въедливый дух горелого винила и паленой канифоли.

Чугунная батарея под подоконником едва теплилась, не справляясь с сырым сквозняком, который тянуло сквозь рассохшиеся рамы вместе с первыми хлопьями мокрого снега. Общежитие еще спало, за тонкими фанерными перегородками слышался монотонный перестук капель в умывальнике, а в углу сорок седьмой комнаты царила духота, замешанная на остывшем черном чае и затянувшемся молчании.

Костя сидел на самом краю продавленной панцирной койки, поджав под себя босые ноги и вцепившись побелевшими пальцами в края застиранного шерстяного одеяла.

Очки с перемотанной синей изолентой дужкой сползли на кончик носа, открывая налившийся багровой синевой фингал, но парень даже не пытался их поправить. Его широкий лоб блестел от липкой испарины, дыхание срывалось на прерывистый свист, а взгляд остекленевших глаз был намертво прикован к мерцающему экрану мобильного телефона, лежащего на газете посреди крошечного столика.

Нико стоял у окна, накинув на плечи полы нового угольно-черного пальто-кейпа.

После ночной бойни на песчаном карьере обновленное тело магистра третьего круга звенело плотной, густой силой: кости, перестроенные пространственной эссенцией, не знали усталости, а в солнечном сплетении ровно ворочался тяжелый штормовой вихрь. Магия грела кровь лучше любого камина, но от тишины, повисшей в комнате, веяло холодом совершенно иного рода.

— Чайник выключи, проводка полыхнет, — негромко произнес Нико, кивнув на чадящий шнур.

Костя вздрогнул всем телом, словно его огрели мокрым полотенцем по шее, медленно поднял голову и посмотрел на соседа мутным, не видящим взглядом:

— Осеев… Всё. Это конец. Нас просто закатали в асфальт.

— Выкладывай толком, — Нико подошел к столу, выдернул вилку из искрящей розетки и опустился на табурет напротив. — Без драматургии и метафор. Что там стряслось, пока я ходил за сигаретами?

Костя судорожно сглотнул, ткнул дрожащим пальцем в экран смартфона и придвинул аппарат к руке мага.

Общий чат второго курса театрального училища буквально разрывался от сотен истеричных сообщений. Студенты сыпали восклицательными знаками, пересылали смазанные фотографии с крыльца главного корпуса и короткие голосовые сообщения, сквозь которые пробивался плач старосты курса:

— В семь утра приехали, Нико… — голос режиссера дрожал мелкой, противной дрожью. — Три уазика и две гражданские иномарки с мигалками. Пожарный надзор, налоговая инспекция, ОБЭП и городская прокуратура. Никаких предупреждений, сразу взломали кабинет директора ломом, изъяли все бухгалтерские книги, компьютеры опечатали, а архив на первом этаже залили пеной под предлогом нарушения норм безопасности. Петр Сергеевич пытался им постановление суда показать… Они его даже слушать не стали. Следователь швырнул старику под ноги бумагу об аресте имущества и предписание на снос здания.

Костя перевел дух, зажмурился и с силой провел ладонью по лицу, сдирая пластырь со сломанной брови:

— Сердце не выдержало. Упал прямо на ковер у себя в приемной, скорая сорок минут откачивала во дворе под дождем. Увезли в областную кардиологию, обширный инфаркт. Врачи говорят, шансов дотянуть до вечера почти нет. А на парадные двери училища уже повесили цепи и сваркой прихватили. Всё, приехали. Нет больше училища.

Нико молча слушал, и лицо его постепенно каменело, превращаясь в бесстрастную мраморную маску.

Вадим Красовский не стал тратить время на повторную отправку наемников с пистолетами. Получив отпор на шоссе и потеряв базу с кристаллами, архимаг Иллюзий пустил в ход то оружие, против которого бессильны воздушные клинки и кинетические щиты: государственную машину, штампы чиновников и продажных силовиков.

— Это еще не всё, — выдавил Костя, роняя руки на колени. — Полчаса назад Данила из порта звонил. Орал в трубку так, что динамик хрипел… В мастерскую «Северного Клыка» вломился ОМОН в масках.

Нико чуть прищурился, и в глубине его зрачков блеснула серебряная искра:

— Борис?

— В изоляторе временного содержания на Гагарина, — прошептал Костя. — Двери ангара срезали автогеном, ребят положили мордами в бетон прямо в грязь, у Данилы ребра трещат. Нашли в дальнем углу кузницы три незарегистрированных охотничьих карабина со спиленными номерами, две гранаты и ящик патронов. Боря орал, что ему эту дрянь менты сами под верстак подкинули, когда свет вырубили, но кто его слушать станет? Шьют незаконный оборот оружия группой лиц по предварительному сговору и подготовку диверсии. Следователь прямым текстом сказал: дед сядет лет на десять, если не подпишет признание, что клуб готовил боевиков для криминальных разборок.

Нико медленно барабанил пальцами в аспидовых перчатках по столешнице.

Каждый удар отдавался глухим, мягким щелчком, поглощаемым артефактной кожей. Схема читалась предельно ясно, словно страница из древнего трактата по осадной войне: Вадим выбивал из-под ног противника все точки опоры, перекрывал кислород и лишал любого прикрытия. Он бил не по Нико, он методично выжигал пространство вокруг него, заставляя корчиться тех, кто случайно оказался рядом.

Внезапно телефон на столе коротко, сухо пискнул, принимая входящее мультимедийное сообщение с неизвестного цифрового номера.

Костя машинально потянулся к аппарату, коснулся сенсора, и лицо парня в ту же секунду помертвело, налившись серым, пепельным оттенком. Глаза режиссера расширились от дикого, животного ужаса, нижняя челюсть затряслась, а из горла вырвался нечеловеческий, задушенный хрип.

Телефон выскользнул из его одеревеневших пальцев, звякнув стеклом об эмалированную кружку.

Нико перехватил трубку, повернув экран к себе.

На дисплее висели три четкие, сделанные с длиннофокусного объектива фотографии высокого разрешения.

На первом снимке пожилая усталая женщина в простом бежевом пальто и вязаной шапке выходила из обшарпанного панельного подъезда с сеткой, в которой лежали буханка серого хлеба и пакет молока. На втором — та же женщина переходила узкую дорогу провинциального райцентра, а в двух метрах от нее в кадр попал бампер тяжелого черного джипа с тонированными стеклами. На третьем снимке объектив приблизил ее лицо крупным планом: женщина улыбалась кому-то за кадром, совершенно не подозревая, что на ее груди сфокусирована оптическая сетка наблюдения.