Страница 67 из 141
Того — мёртвым: он к тому моменту уже не дышал, и, я думаю, он умер раньше, потому что вода была у него в лёгких давно. Кассо — живым.
Я успел к лодке через четыре минуты, бросив своего на отмели с двумя людьми.
Кассо лежал на дне чёлна на боку. Дышал.
Дышал плохо: хрипло, с бульканьем, короткими глотками, и губы у него уже были не свои.
Я перевернул его, выбил из него воду, сколько смог, положил на бок и держал.
Он приходил в себя дважды. Первый раз посмотрел на меня совершенно осмысленно и что-то сказал, и Кинт потом мне перевёл — он спросил, взяли ли.
Второй раз он уже никого не узнавал.
Он умер вечером, на берегу, через три с половиной часа после того, как его вытащили.
Не утонул — его вытащили живым, и он дышал.
Он умер от того, что бывает после. Вода, попавшая в лёгкие, срывает изнутри тонкую плёнку, на которой они держатся раскрытыми, — и они начинают слипаться. Воздух в человека идёт, а крови не достаётся. Он дышит всё чаще и всё бесполезнее, и человек, поговоривший с тобой на берегу и даже вставший на ноги, через несколько часов задыхается насмерть.
Это называется по-разному, и у нас на курсах это вбивали отдельным пунктом: вытащенный из воды не спасён. Его надо смотреть сутки.
Я знал это. Я его смотрел. Я сидел рядом с ним все три с половиной часа.
Я ничего не мог сделать.
У меня не было ни кислорода, ни трубки, ни того, чем в лёгкие вдавливают воздух под давлением, — и ни одна из этих вещей не могла существовать в этом мире ещё четыре тысячи лет.
Я сидел рядом с девятнадцатилетним пацаном, слушал, как он захлёбывается на суше, и знал в точности, что с ним происходит и в точности что надо делать, — и не мог.
Из всего, что случилось со мной на Саринте, это до сих пор в первой тройке.
Кинт сидел с другой стороны и держал его за руку.
Он не сказал мне ни слова ни в тот вечер, ни на следующий день.
Винил он не меня.
Он винил себя, и мы оба это знали, и оба знали почему: я сказал «не бери», а он сказал «я за него отвечаю».
Я на второй день попробовал ему объяснить. Собрал фразу и подошёл.
Он выслушал и покачал головой.
Он был прав. Тут не в вине дело.
Просто он в тот день впервые в жизни за кого-то отвечал по-настоящему, и человек умер, и никакие слова с этим ничего не делают. Ни на каком языке.
Акар пришёл на берег, когда Кассо ещё был жив.
Постоял в стороне, посмотрел, ушёл.
Ни слова.
Он появился снова вечером, уже после, когда тело унесли и на гальке остались мы с Кинтом.
Сел на камень напротив.
И сказал ровно четыре фразы, и я разобрал их все, потому что он говорил медленно и потому что говорил он не для того, чтобы уколоть.
Первая: один ушёл. Вторая: он расскажет.
Третья: раньше приходили за грузом.
Четвёртая: теперь придут и за этим тоже.
Он был прав.
Я это понимал ещё в воде, вылезая на отмель, и всю дорогу до берега считал именно это, а не Кассо. Считалось так.
До сегодняшнего дня для тех, кто придёт, Саринт был складом. Неприятным, скупым, не сдавшим в этом году норму, — но складом. К складу приходят, забирают что есть, наказывают за недостачу и уходят.
Сегодня склад убил двоих их людей и одного взял.
Теперь Саринт — не склад.
Теперь это место, где было потеряно трое, и туда придут не за грузом. Туда придут показать, что бывает.
Я сам, своими руками, за четыре секунды под водой, поменял им задачу.
Кинт что-то сказал — резко, глядя в землю.
Акар ответил, и они заговорили, и я в этом разговоре не понял почти ничего, кроме того, что племянник в первый раз в жизни разговаривает с дядей как равный и что дядя это принял.
Потом Акар встал.
И, уходя, сказал мне последнее.
Это была короткая фраза, и её я разобрал целиком, и она была без злобы, и это было хуже всего:
— Ты знал. И сделал.
Он ушёл наверх, и я остался сидеть на гальке.
Он был прав дважды: и что я знал, и что я всё равно сделал.
Итог того дня, если считать по-военному, был такой.
Взято: один живой. Старший. Мужчина лет тридцати пяти, крепкий, коротко стриженный, со шрамом через бровь. Не сказал ни слова с той минуты, как я его вытащил на отмель.
Убито: двое. Тот, что утопил Кассо, и ещё один, который ушёл под воду сразу и которого не нашли.
Ушёл: один. Четвёртый доплыл до перевёрнутого чёлна, дождался, пока мы возились с остальными, отцепил его и лёг на него, и его понесло на юг течением, и к темноте мы его потеряли.
Это, если честно, был единственный по-настоящему плохой итог. Один ушедший — это один, кто расскажет.
Потеряно: Кассо.
Взят трофей. Медный кинжал.
Я снял его с пояса того мертвеца сам, потому что никто не хотел трогать.
Он был короткий, сантиметров двадцать, с четырьмя заклёпками у основания и с рукоятью из тёмного дерева. Красноватый металл, мягкий — я потом попробовал ногтем, и ноготь оставил след.
Мышьяковистая медь. Он не держал бы заточку и трёх ударов о кость.
Против моего титана — игрушка.
За эту игрушку на Саринте отдавали коз, зерно и годы работы, и за неё умер девятнадцатилетний пацан, который плавал лучше всех на острове.
У нас в подъезде мужик разбился насмерть, снимая с балкона старый мотоциклетный аккумулятор, который стоил четыреста рублей и был не нужен ему вообще.
Разница ровно в том, что тут кинжал был нужен.
Я отдал его Кинту.
Он посмотрел на меня, взял и, не глядя, сунул за пояс.
А вечером положил его Кассо на грудь, когда того понесли за седловину.
Пленного посадили в пустой загон, связали и приставили двоих.
Я пришёл к нему ночью.
Он сидел у стены, мокрый, с разбитым лбом, и смотрел прямо перед собой.
Я сел напротив на корточки и просидел, наверное, минут двадцать.
Он не поднял головы ни разу.
Я не знал ни одного слова из его языка. Он, судя по всему, не знал моего и, судя по всему, знал местный — но не собирался говорить и на нём.
Мы просидели двадцать минут в полной тишине.
Потом я встал и пошёл к двери, и на пороге он впервые пошевелился.
Поднял голову и посмотрел на меня.
И засмеялся.
Тихо, коротко, без всякого веселья.
И сказал две фразы — не мне, а куда-то мимо, глядя на стену за моим плечом.
Я не понял ни слова.
Я понял только, что он не боится.
Совсем.
Человек, у которого только что убили двоих и который сидит связанный в чужом загоне, не боится настолько, что смеётся.
Значит, он знает что-то, чего не знаю я.