Страница 5 из 141
Но что это не природа, было видно с одного взгляда. Природа не выдаёт ровных параллельных граней. Это кто-то снял — аккуратно, с одного куска, по счёту, как работает человек, который делал это тысячу раз и сегодня сделает ещё сто.
И ни следа окатки.
Я держал её на ладони и очень медленно поворачивал, ловя солнце.
И вот в этот момент — не когда небо, не когда тишина, не когда верёвка, — вот именно в этот момент внутри у меня что-то тихо и окончательно съехало со своего места.
Потому что версия про кессонку и неврологию всё ещё объясняла свет, компас, тошноту и двенадцать потерянных часов. Она объясняла даже память.
Она не объясняла предмет, который я держал в руке.
Галлюцинация не режет палец. Я посмотрел на палец. Палец был порезан.
— Ну и хорошо, — сказал я громко, в пустоту, и услышал в собственном голосе то, чего слышать не хотел. — Ну и отлично. Значит, разберёмся.
Мальчишка снова смотрел на меня. Он не спал — следил глазами, и когда я подошёл, дёрнулся отползти, упёрся шиной в камень и замер, зажмурившись.
Я остановился в двух шагах и присел на корточки, чтобы не нависать. Положил пластину на песок между нами.
— Твоё?
Он открыл один глаз. Перевёл взгляд на пластину. Потом на меня. И вдруг заговорил.
Быстро, глотая слоги, отчаянно, длинными фразами — и в них была не просьба. Он мне объяснял. Он даже приподнялся на локте, чего ему делать было категорически нельзя, и дважды повторил одно и то же слово, ткнув пальцем в сторону моря.
Я слушал изо всех сил и не понял ничего. Ни корня, ни имени, ни числа. Так не звучит греческий. Так не звучит турецкий, албанский, арабский, иврит. Так не звучит ни один язык, который я слышал вживую, в кино или в аэропорту.
— Не понимаю, — сказал я. — Прости. Я тебя не понимаю.
Он замолчал. Посмотрел на меня ещё секунду — проверяя, точно ли, не притворяюсь ли.
И заплакал. Беззвучно, одними плечами, зажмурившись, как плачут от полного бессилия, когда сказал единственное, что мог сказать, и это не помогло.
Я сидел напротив и не знал, куда себя деть.
Двенадцать лет я вытаскивал людей — из воды, из железа, из-под груза — и знаю, что им говорить и каким голосом, и у меня это получалось лучше, чем у многих, не потому, что я хороший, а потому, что этому тоже учат.
А тут я сидел перед тринадцатилетним пацаном, которому только что собрал ногу, и не мог сказать ему ни одного слова, которое бы до него дошло. Ни «сейчас будет легче». Ни «тебя ищут». Ни «я тебя не брошу».
Ничего вообще.
Я протянул руку и положил ему ладонь на грудину. Не гладил, не хлопал по плечу. Просто держал, чтобы он чувствовал вес.
Он дёрнулся и затих.
— Ничего, — сказал я. По-русски, зная, что он не поймёт. Мне это было надо не меньше, чем ему. — Ничего. Живой. Кость срастётся, ты молодой. Дальше разберёмся.
Он всхлипнул ещё раз и открыл глаза. Ужаса в них уже не было. Было что-то другое, чему я названия не подобрал.
Мы посидели молча. Странная штука: за всё это утро — за пустое небо, за тишину, за две плёнки, которые я не мог разлепить, — нормально мне стало первый раз именно сейчас, когда я сидел на корточках, держал ладонь на грудной клетке чужого мальчишки, и мы оба молчали, потому что оба ничего не могли.
Я встал и посмотрел вверх по склону, прикидывая, откуда тут может идти вода. По уму — искать зелень: в это время года на таком склоне зелёное пятно означает влагу, и больше ничего оно означать не может.
И понял, что цикады молчат.
Они стрекотали всё утро. Всё время, пока я считал пальцы, называл себя вслух, лез на обрыв за собственной глупостью, орал в пустоту, срезал тряпку и держал ладонь у мальчишки на груди, стоял сплошной звенящий фон, который перестаёшь слышать через минуту.
Сейчас было тихо.
Я успел развернуться на четверть.
Из-за камней вышли люди.
Их было шестеро, и шли они не спеша, разойдясь полукругом. Так расходятся те, кто делал это раньше и не один раз. Тёмные, невысокие, все ниже меня на голову. Босые, в козьих шкурах и тканых повязках на бёдрах. В руках короткие древки с обожжёнными остриями, а у двоих в расщеп на конце вставлено и примотано чёрное лезвие.
Того же цвета, что пластина в песке.
Металла не было ни на ком. Ни клинка, ни пряжки, ни браслета, ни колечка. Я обвёл взглядом шесть человек и не нашёл ни одного блика.
Крайний слева свистнул сквозь зубы, и все шестеро встали.
Я медленно поднял руки, раскрыв ладони.
— Спокойно, — сказал я. — Спокойно, мужики. Ваш парень. Он живой. Я его вытащил.
Голый мужик в крови, с ножом на голени, говорит на непонятном языке над раненым ребёнком.
Я услышал себя со стороны и понял, как это выглядит.
Мальчишка за спиной выдохнул что-то — одно слово, тонко, почти шёпотом.
И шестеро качнулись вперёд.
Того, кто оказался сзади, я не увидел. Услышал — гальку под пяткой слева и позади, оттуда, откуда никого не ждал, потому что там был обрыв, а обрывы я посчитал непроходимыми.
Оценил и посчитал.
Локоть перехватил горло сгибом, коротко и очень грамотно. Меня повело назад, я нашёл ногой опору и уже начал разворачивать таз — и в эту секунду что-то холодное и невероятно острое легло на кожу под челюстью и легко, почти без нажима, пошло вбок.
Тонкая горячая полоса. Кровь пошла сразу. Я замер.
И стоял, очень отчётливо думая: вот, значит, как. Не под водой, не под грузом, не в темноте, где я двадцать лет ждал этого и был готов.
На солнышке. На пляже. Голым. Руки вверх. Тридцать пять лет.
Тот, кто держал, сказал что-то. Ровно, буднично, будто попросил передать соль.
Остальные подошли ближе. Один поднял с песка пластину, повертел, разглядывая, и посмотрел на меня очень внимательно и очень долго.
Я скосил глаза в сторону.
Мальчишка лежал на боку, серый, с шиной на ноге, и смотрел на меня — единственный человек в этом месте, который знал, что я его не трогал.
Наши взгляды встретились.
Он открыл рот.
А в моих глазах потемнело…
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.