Страница 44 из 141
Я мог бы, конечно, взять готовое. Я знаю морзянку — её на флоте сдают, и я ею пользовался, и до сих пор помню, хотя не открывал таблицу лет восемь.
Только это идиотизм. Морзянка — это тридцать три знака, каждый из которых надо выучить и уметь принять на слух или на глаз. Меня ей учили полгода. Здесь бы я её не поставил и за год.
Поэтому я делал ровно наоборот.
Не алфавит. Четыре сообщения. Всего четыре, и ни одного больше.
Три вспышки, пауза, три вспышки. «Много лодок, с запада». Тревога.
Две вспышки, пауза, две. «Одна лодка». Просто гости, не паника.
Одна долгая. «Иди сюда». Наверху что-то, надо человека.
Много частых, без счёта. «Пожар». Или «беда внизу», это уже снизу вверх.
Всё. Четыре.
И я к ним не подпускал ничего пятого, хотя мне очень хотелось, потому что как только сообщений становится семь, люди начинают путать, а перепутанный сигнал хуже, чем никакого.
Учил я через детей.
Взрослому объяснять условную таблицу — мучение: он спрашивает, зачем так, и предлагает, как лучше.
Ребёнок берёт правило целиком и не спорит.
Я показал шестерым гонцам, и через два дня во дворе шла своя игра, в которой один стоял на крыше с черепком и «моргал», а остальные орали, что он передал, и хохотали над ошибками. Ещё через два дня они моргали друг другу через весь посёлок просто так, от скуки.
А ещё через день я услышал, как женщина у ступки говорит соседке: «Три-три», — и обе, не поднимая головы, смотрят вверх.
Взрослые выучили сами. Через своих детей. За четыре дня, бесплатно и без единого моего слова.
Это, к слову, работает везде. Я это видел в трёх странах и не сразу понял, что вижу одно и то же.
Хочешь, чтобы посёлок что-то знал, — научи мальчишек.
Ложную тревогу я объявил на восьмой день, в час пополудни.
Схема была такая.
Марно на Кунде «видит» лодки. Даёт сигнал кругом — три вспышки, пауза, три вспышки: наш знак «много, с запада».
Мелкая бежит вниз. Посёлок поднимается.
Три вещи я сделал отдельно.
Первое. Я никого не предупредил. Ни Кинта, ни Тиссу, ни Спираля. Никого, кроме Марно, которому сказал только «сделай так в этот час» — и он, как всегда, не спросил зачем.
Второе. Я объявил накануне при всех, что иду на два дня на южные террасы за деревом.
Третье. Я не пошёл на террасы.
Я ушёл затемно, обошёл остров понизу, поднялся к западной кромке с юга и лёг в камнях над той самой косой расщелиной, по которой мы спускались в Ниппу.
И стал ждать.
Сигнал я увидел в час.
Три вспышки от Кунды. Пауза. Три вспышки.
Марно всё сделал точно.
Через восемь минут я услышал посёлок — на таком расстоянии не слова, а общий гул, который ни с чем не спутаешь: так звучит место, где двести человек одновременно бросили дело.
Дальше я лежал в камнях и смотрел не на море.
Я смотрел на тропу.
Он появился через двадцать две минуты.
Не бежал.
Вот это меня и убедило окончательно, ещё до всего остального: он шёл быстро, но ровно, и шёл он не от посёлка вниз, к бухте, куда бежали все, а поперёк — на запад, к кромке.
Человек, который слышит тревогу и идёт в противоположную сторону, объясняется двумя способами. Либо он трус и бежит прятаться. Либо у него там дело.
Прятаться на западной кромке негде.
«Противник выдаёт себя не тем, что делает, а тем, на что реагирует.
Наблюдение за объектом даёт вам его распорядок. Это хорошо и это скучно: распорядок можно подделать, распорядок соблюдают все, и по нему вы никогда не отличите вашего человека от соседа.
А когда вы создаёте событие — маленькое, дешёвое, ничего не стоящее событие, — вы получаете реакции. Реакции подделать нельзя, потому что на подделку нужно время, а времени вы не дадите».
Гуляев. Пятый семестр.
Я лежал в камнях, смотрел на человека, идущего поперёк тревоги на запад, и думал, что за двадцать лет впервые понял, о чём была та лекция.
Он был метрах в шестидесяти от меня, шёл против света, и я его не узнал.
Голова замотана тряпкой от солнца, как у всех. Рост средний, сложение среднее, шёл ровно.
Единственное, что я разглядел: он был обут.
Он дошёл до расщелины, огляделся — коротко, профессионально, одним движением головы, и я вжался в камни, — и полез вниз.
Я дал ему четыре минуты и собрался ждать.
Расщелина — узкий косой жёлоб в теле обрыва, сорок метров вниз, шириной местами в человека. Единственный вход и единственный выход. Он должен был вылезти обратно, и я сидел бы наверху, на своей земле, и взял бы его на выходе, когда у него заняты руки.
Так я и решил. Я лежал в камнях и уже прикидывал, куда его класть.
А потом снизу пришёл звук.
Дерево о камень. Дважды, с промежутком, глухо и снизу.
Так не звучит человек, который что-то забирает из ниши. Так звучит лодка, которую притирают бортом к гальке.
Я приподнялся и посмотрел на воду.
Из бухты видно не было — плечо закрывало, — а с моей точки просматривалась только полоса моря за грядами, и на этой полосе было пусто.
Значит, лодка уже внутри.
Вот тут я и сделал то, за что едва не заплатил всем.
Если внизу лодка, ждать наверху нельзя. Лодка уйдёт, и я останусь с одним обутым человеком, которого не узнал против солнца, и с двумя сутками пустой работы.
Двенадцать лет службы, четыре недели на острове, и я полез в трубу за человеком, который эту трубу знает с детства.
Лодки внизу, кстати, не было. Я потом искал след киля на гальке и не нашёл ни одного.
Что там стучало, я не знаю до сих пор.
Он услышал меня метров через двадцать.
Осыпь. Я поставил ногу на плитку, плитка поехала, и вниз ушёл камень размером с кулак, и стучал он долго.
Внизу стало тихо.
Я замер и сосчитал до двадцати.
Потом решил, что он полез дальше вниз, и двинулся.
Он не полез дальше вниз.
Он поднимался мне навстречу, прижавшись к стенке в том месте, где жёлоб делает колено, и я прошёл мимо него в полутора метрах. Он ударил сзади.
Дальше было пятнадцать секунд, из которых я помню не всё.
Он не дрался. Это было первое, что я понял, и понял слишком поздно.
Он не пытался меня убить, задушить, ударить чем-нибудь. Он делал ровно одно: толкал.
Толкал вниз и вбок, туда, где стенка жёлоба обрывается на карниз, а с карниза до воды двадцать метров.
Умно. Человек, упавший в расщелине, — просто упал. Никто ничего не расследует.
Первый толчок пришёлся под лопатки и снёс меня на четыре метра вниз по осыпи.