Страница 43 из 141
Это правда. Взрослый идёт, потому что взрослому идти по камням двадцать минут и он бережёт ноги. Ребёнок бежит и добегает за девять, потому что ему одиннадцать лет и он не понимает, что бывает больно.
Проверял я на Мелкой.
Та самая девчонка, которая ржала над моим именем в первый вечер у Тиссы. Девять лет, торчащие лопатки, чёрные пятки, вечно где-нибудь стоит и смотрит. Имени её я к тому дню так и не знал — не потому, что не мог спросить, а потому, что мне было не до неё.
Я объяснил ей задачу жестами и одной фразой. Она выслушала с каменным лицом и рванула так, что я не успел договорить.
Девять минут от Кунды до общего двора. Я засёк по счёту.
Через два дня их было шестеро, и они выстроили из этого свою собственную игру со своими правилами, в которую взрослых не принимали, и бегали по маршруту весь день бесплатно.
Дети — лучшая связь, которую можно построить без проводов. И худшая, какую можно себе позволить, если понимать, куда именно ты их посылаешь.
Я тогда не понимал.
С сигналом была беда.
Я исходил из дыма, потому что дым — очевидное решение и потому что его придумали до меня везде, где есть высокие места.
А потом посчитал.
Раз. Дров нет. На Саринте топят колючкой, козьим помётом и плавником, и всё это собирают руками весь день. Заложить на трёх постах запас на сигнальный костёр — значит отнять топливо у трёх домов. Люди на это пойдут раз. На второй начнут потихоньку разбирать.
Два. Дым медленный. От поднесённого огня до столба, который видно снизу, — минуты три-четыре. Плюс пока разглядят.
Три, и оно убийственное. Ветер.
Здесь с июля до конца сентября дует с севера. Днём сильно, к ночи слабее. И он прижимает дым к склону и сносит его на юго-восток — то есть ровно за гребень, туда, откуда его из посёлка не видно.
Я поднялся на Кунду и попробовал.
Развёл маленький костёр, накидал зелени.
Дым лёг на камень и уполз за гребень, как змея. С седловины его было видно секунд десять. Из посёлка — не видно вообще.
Я потушил и сидел на камне часа полтора, перебирая варианты.
Огонь ночью — да, но нам нужен день. Флаг — нет ткани, и полотнище нужно метра три. Звук — рог? гонг? — до посёлка два километра против ветра, не пройдёт.
Мне нужно было что-то мгновенное и видное на два километра.
Мне нужен был предмет, который отражает.
Это я сформулировал за полчаса, сидя на Кунде, и следующие полтора дня ходил по посёлку и думал только об этом. Металла нет. Стекла нет. Воды в открытой посуде сколько угодно, но её надо во что-то налить, а любая местная посуда — с круглым дном и узким горлом.
Мне нужно было плоское.
И я вспомнил обряд.
На кладбище над каждой свежей ямкой стоял круг.
Глиняный, обожжённый, сантиметров двадцать пять в поперечнике, плоский, с невысоким бортиком и раздвоенной ручкой. Я видел их четыре раза за месяц — у знахарки, у Спирали в доме, на обряде — и каждый раз пропускал, потому что из них не ели и в них не готовили, а значит, они не попадали в мой список вещей.
Внутренняя поверхность у них была заглажена и залощена до блеска.
Я пошёл смотреть.
Первый вариант я попробовал в тот же день и завалил.
Налил в круг воды на палец, поймал солнце — и получил ровно то, что должен получить всякий, кто вспомнил про воду и забыл про ветер.
Здесь с июля до конца сентября дует с севера, и наверху он дует всегда. Поверхность воды в плоской миске идёт мелкой рябью, и луч не бьёт, а размазывается: с двадцати шагов ещё видно, с двухсот — уже нет.
Я постоял с этой миской, поругался и вылил воду.
Сухое дно работало хуже, но работало.
Обожжённая глина, залощённая до матового блеска, отдаёт свет рассеянно — пятном, а не иглой. Я взял козий жир, тот самый, которым знахарка мазала мне спину, и растёр его по дну ладонью.
Стало заметно лучше. Ещё лучше стало, когда я подмешал в жир сажи и вытер почти насухо: тёмное дно под тонкой жирной плёнкой даёт не мутное белое пятно, а плотный блик.
Не зеркало. Ни в каком приличном смысле не зеркало.
Но луч включается и выключается движением кисти, бьёт мгновенно, не требует топлива и не зависит от ветра.
Я проверил вечером: оставил во дворе мальчишку с кругом и велел ловить солнце.
Он поймал с четвёртой попытки.
Я стоял на седловине в двух километрах, и мне било в глаза так, что я отвернулся.
Забрать круг оказалось труднее, чем всё остальное вместе взятое.
Я пошёл к Дулле, потому что круги хранились у неё.
Объяснил, как мог: круг, солнце, наверх, знак. Показал, поймал луч, посветил ей в стену.
Она смотрела на это молча.
Потом сказала одно слово и ушла в дом.
Я стоял и не понимал, что произошло, пока не подошла соседка и не объяснила мне жестами очень доходчиво, что я идиот.
Круги не для этого.
Их ставят на обряде. В них наливают воду и смотрят. Что они там видят — мне никто и никогда не объяснил, а я больше не спрашивал.
Круг есть не в каждом доме. Их делают редко, и делают не здесь: их привозят.
Я пришёл к женщине, которая ведёт обряд по умершим, и попросил у неё священную вещь, чтобы махать ею на горе.
Как если бы я в чужой стране зашёл в храм и попросил икону — подложить под ножку стола, потому что она удобного размера.
Круг мне принесла Тисса.
Через день. Вечером, молча, завёрнутый в ткань.
Я развернул и не сразу понял, что не так, а потом понял.
Он был старый. Бортик щербатый, дно залощено до матовости, на ручке скол. Домашний.
Я показал ей: чей?
Она не ответила.
Я показал ещё раз, настойчивее: чей?
Она посмотрела на меня и сказала два слова, которые я к тому дню уже знал.
«Мой дом».
И я вспомнил, как четыре дня назад на склоне за седловиной над каждой ямкой стоял такой круг с водой, и над четырёхлетней ямкой — тоже.
Я сидел с ним в руках и очень хорошо понимал, что мне сейчас дали.
Дулла отказала, потому что была права.
А Тисса принесла свой, потому что решила, что отец в тайнике важнее обряда.
Я тогда впервые всерьёз подумал, что́ я делаю с этой женщиной.
Дальше надо было придумать, что именно говорить этим зеркалом.
Задача оказалась интереснее, чем я ожидал.
Смотрите. У меня есть луч, который включается и выключается. Значит, у меня есть только длина и пауза, и больше ничего. Ни цвета, ни громкости, ни интонации.
И у меня есть люди, которые не умеют читать, не умеют считать дальше десяти и в жизни не заучивали ни одной условной таблицы.