Страница 32 из 141
Глава 7. Остров, увиденный сверху
Кинт пришёл за мной через неделю после мыса.
Пришёл к площадке у источника, где я сидел кассиром при чаше, сел рядом на камень и долго молчал.
Потом сказал два слова и показал рукой на запад.
Я к тому времени знал слов сто двадцать и мог понять простую фразу через раз. Эту понял: «пойдём смотреть».
Показал на себя, потом на площадку и развёл руками: меня не отпустят.
Он усмехнулся и сказал ещё что-то, и в этом «что-то» я разобрал слово, которое означало коз.
А. Ну да. За козами.
За козами на террасы ходят двое-трое, ходят на день-два, и никого это не касается, и никому не приходит в голову спросить, зачем. Отличное прикрытие, и придумал его не я.
Я показал ему: вдвоём?
Он покачал головой и показал два пальца, потом три. Потом ткнул вниз, в сторону нижнего ряда. Тисса.
Я, честно говоря, удивился. Показал: зачем?
Он посмотрел на меня как на дурака и объяснил очень длинно, и я понял примерно четверть, а остальное дошло потом, на месте, само.
Он знал воду. Он знал каждый камень под килем в главной бухте, знал, где мель, где течение, где можно пройти в отлив.
А берег он знал плохо.
Тропы, распадки, где стоит вода после дождя, где проходят козы, где заброшенные террасы и что на них растёт, — это знали женщины. Потому что двадцать лет по этим тропам ходят они, а не он.
Мне нужны были оба.
Глину я пошёл просить к Мастеру.
Мне нужна была карта. Не в голове — в голове я держал уже примерно всё, но у меня в голове это лежало кусками, а куски надо было свести, а сводить в уме, когда третьи сутки спишь по четыре часа, — это самообман.
Мне нужна была плитка сырой глины, на которой можно нацарапать и потом стереть.
Мастер сидел на своём пороге, как всегда. Между колен камень, в руке палка с костяным наконечником, слева кучка готовых пластин, справа кучка бракованных.
Он поднял на меня глаза и, не здороваясь, кивнул на бракованные: бери, если надо.
Я сел рядом на корточки и показал: не то. Сложил пальцами прямоугольник, изобразил, будто царапаю, и показал на землю — мягкое.
Он подумал секунду.
Потом отложил работу, встал, скрылся в доме и вернулся с куском сырой глины размером с две ладони, завёрнутым в мокрую тряпку.
Развернул. Отщипнул половину. Оставшуюся половину аккуратно завернул обратно и унёс в дом. Мне, значит, половину.
Я взял, размял, раскатал ладонью на пороге в лепёшку и попробовал провести ногтем черту. Получилось.
Он смотрел.
Я показал ему пальцем на него самого и поднял брови.
Он не понял.
Я показал на себя и сказал:
— Курса.
Потом показал на него.
Старик посмотрел на меня очень долго. Я так и не понял, что там у него в голове было — то ли он удивился, что чужак спросил, то ли удивился, что чужак спросил только на пятнадцатый день.
Потом ткнул себя в грудь и сказал:
— Ту́ло.
И вернулся к камню.
Я шёл обратно с куском глины в руках и думал одну вещь, за которую мне было неловко.
Пятнадцать дней. Пятнадцать дней я ходил мимо этого человека, брал у него лезвия, смотрел, как он работает, и держал его в голове под кличкой «Мастер».
Функция. Очень удобно. С функцией всё понятно: что делает, чем полезен, куда приложить.
Про это мне на выпуске и было сказано. Тогда я решил, что меня похвалили.
Вышли до света.
Я поставил себе задачу на два дня и разложил её так, как разложил бы её на службе: не «посмотреть остров», а собрать привязку.
Работал я по старинке, потому что другого способа не было.
Счёт. Пары шагов. Одна пара — примерно полтора метра. Считаешь до сотни, загибаешь палец, считаешь заново. Десять пальцев — тысяча пар, полтора километра. Дальше перекладываешь камешек из кармана в карман, только карманов у меня не было, так что я перекладывал камешки из левой ладони в правую и выглядел, полагаю, как идиот.
Направление. По солнцу и по тени. Утром тень длинная и идёт на запад, в полдень короткая и на север, вечером на восток. Точность так себе, градусов десять, но мне не в артиллерию.
Привязка. Самое главное. Каждую точку я привязывал не к «примерно там», а к двум ориентирам разом: вершина северного гребня и седловина. Если ты видишь оба и знаешь, под каким углом они разошлись, ты знаешь, где стоишь. Это делается на глаз и после сотни повторений — с точностью шагов до сорока.
Кинт и Тисса первые часа два смотрели на меня как на больного. Потом Кинт спросил.
Я не смог объяснить. Я показал: считаю. Показал: смотрю туда, туда. Потом развёл руками и стукнул себя по лбу.
Он не понял. А Тисса поняла.
Она поняла не то, что я делаю, а зачем: она увидела, что я собираю в голове что-то, что потом можно достать целиком.
И на привале, когда я вынул из-за пазухи глиняную лепёшку и начал царапать, она встала и отошла на три шага.
Я поднял голову.
Она смотрела на мою руку.
И лицо у неё было точно такое, как в тот день, когда я нарисовал в пыли человечка при Ниссо.
Я не сразу сообразил, а потом сообразил и похолодел.
На этом острове царапают по глине один человек.
Я убрал лепёшку.
Не спрятал демонстративно, а просто убрал, будто закончил.
И потом два дня чертил только тогда, когда Тисса была далеко, и это, между прочим, было первое, что я на Саринте сделал тайком.
Кинт, кстати, не испугался вообще. Он подсел, посмотрел, потыкал пальцем в мои каракули и сказал что-то с вопросительной интонацией.
Я показал: это бухта. Это источник. Это мыс.
Он смотрел на плитку, потом на настоящий мыс, потом опять на плитку.
Потом поднял на меня глаза, и вот тут у него сделалось лицо, которое я узнал мгновенно, потому что видел его сто раз у молодых лейтенантов, впервые получивших нормальную карту вместо схемы «от берёзы направо».
Он понял, что можно смотреть на остров сверху.
К полудню первого дня я сделал открытие, которое перевернуло мне всё представление о том, где моё преимущество.
Мы шли по южным террасам, заброшенным лет тридцать назад. Сухие подпорные стенки, одичавший инжир, козьи катышки.
Я спросил у Тиссы про распадок слева: есть там вода после дождя?
Она ответила подробно, показала, где стоит и как долго.
Я спросил у Кинта, что за камни торчат из воды под этими террасами и можно ли там пройти на чёлне.
Он развёл руками. Он там не был.
Он не был. Лучший лодочник острова не знал южного берега своего острова, потому что южный берег никому не нужен: там нет ни рыбы, ни бухты, и ходить туда незачем.