Страница 3 из 141
Мальчишка. Лет тринадцати. Худой до рёбер — не по-модному худой, а как бывает у тех, кто всю жизнь ел ровно столько, чтобы не умереть. Тёмный от солнца, чёрные слипшиеся волосы. Голый, если не считать тряпки на бёдрах, подвязанной верёвкой. На правом предплечье старый ожог — бледная блестящая клякса от локтя до кисти.
Поперёк левой голени лежала доска.
Не доска — кусок борта: толстый, гнутый, серый, с чем-то деревянным, торчащим сверху. Метра полтора длиной. Внизу под ногой был камень.
Я опустился рядом на колени, и всё стало очень тихо и очень чётко, как бывает, когда наконец появляется работа.
Дышит. Часто, поверхностно. Пульс на шее есть — нитевидный, за сто. Кожа холодная и липкая.
На такой жаре. В тени. Холодная и липкая.
Шок. И сидит он в нём уже часы.
Рана была на внутренней стороне бедра — рваная, в ладонь, с завёрнутым краем.
Она не текла. Он лежал на этом боку, всем своим невеликим весом прижав её к плоскому камню, и она запеклась: чёрная корка, песок, налипшая крошка водоросли.
Я подвёл под него руку, чтобы посмотреть, — и корка лопнула.
Тёмное, ровным током, без толчков.
Венозная.
Я выдохнул — впервые с той минуты, как побежал. Артериальную он бы не пережил и получаса, и я бы сейчас сидел не над раненым, а над телом. А эту он всю ночь держал собственным весом, и открывалась она дважды: когда полз, оставляя коричневое на камнях, и вот сейчас.
Третий раз ему устроил я.
Порядок.
Кровь. Освобождение. Кость. Тень. Вода.
Воды нет. Значит: кровь, освобождение, кость, тень.
Я потянулся за подсумком, которого не было.
Секунду смотрел на собственную голую ногу, где должен был висеть кровоостанавливающий пакет. Потом на голые руки. Потом на пустой пояс, которого тоже не было.
Ни бинта. Ни жгута. Ни турникета, ни гемостатика, ни перчаток. Ни куска ткани на всём моём теле.
У меня был нож. И всё.
Нас учили работать из ничего: на отдельном курсе инструктор в начале занятия отбирал аптечку и говорил, что она утонула. Ремень, ножны, стропа, чужая одежда, кусок камеры. Всё, что жмёт и не рвётся.
У меня не было ни ремня, ни стропы, ни одежды.
Зато у мальчишки была тряпка на бёдрах. И на доске, придавившей ему ногу, я уже заметил обрывок верёвки, намотанный вокруг деревянного выступа.
Я взялся за эту верёвку — и она поддалась с одного движения.
Она была надпилена.
Не перетёрта о камень: перетёртое волокно мохрится и рвётся неровно. Тут был рез — узкий, чистый, поперёк пряди, доведённый до половины и брошенный.
Я посмотрел на его правую руку.
В кулаке, между пальцами, была зажата чёрная пластина. Длиной с палец, тонкая, с острой кромкой. Он держал её так, как держат единственную вещь, и разжать кулак у него не хватило то ли сил, то ли соображения.
Он пилил. Придавленный доской, в шоке, с открытым переломом, он решил, что доску держит верёвка, и если верёвку перерезать, доска уйдёт.
Он ошибался: доска лежала на нём просто потому, что весила сколько весила.
Но он пилил, пока не потерял сознание.
Я разжал ему кулак — палец за пальцем — и вынул пластину, и на этом порезался, потому что она была острая, как то, чем режут людей на операционном столе. Положил на камень рядом: потом посмотрю.
Тряпку отрезал наполовину, сложил вчетверо, вдавил в рану пелотом и придавил. Поверх — ту самую верёвку в два оборота вокруг бедра, узел сбоку, палку в петлю и провернуть на пол-оборота.
Давящая, не жгут. Жгут ему сейчас убил бы ногу вернее, чем кровь.
Тёмное перестало выступать.
— Молодец, — сказал я вслух. Голос вышел чужой и скрипучий. — Слышишь? Ты молодец. Ты двадцать метров прополз со сломанной ногой. Ты вообще герой, малый. Лежи.
Он меня, конечно, не слышал. Мне было надо.
Теперь доска.
Поднимать нельзя. Поднять — значит потянуть вверх и в сторону, и обломки кости пойдут гулять внутри, а он и так на грани. Я обошёл, лёг на живот, посмотрел, как она стоит.
Всем весом она не давила. Упиралась одним концом в глыбу, а серединой лежала на голени. Значит, не поднимать. Значит, повернуть вокруг точки опоры, снять нагрузку вбок и уже потом вынимать ногу.
Я подвёл под дальний край плоский камень. Сверху ещё один. Взялся, выдохнул и повёл её от себя — медленно, миллиметрами, глядя не на доску, а на ступню.
Ступня шевельнулась. Мальчишка закричал.
Крик был короткий, сорванный, почти без голоса — у него и на крик не осталось сил. Но он открыл глаза.
Глаза оказались чёрные, огромные и совершенно осмысленные. Он смотрел на меня в упор, и в них не было ни благодарности, ни надежды, ни облегчения — ничего из того, за чем люди идут в спасатели.
Там был чистый животный ужас, и направлен он был на моё лицо.
Я знаю, как выгляжу: метр восемьдесят три, восемьдесят восемь килограммов, обгорелая до багрового рожа, голый, с ножом, с чужой кровью по локоть, на четвереньках над ребёнком. Я всё понимаю. И всё равно внутри что-то повернулось.
— Тихо, — сказал я и убрал руки, показав пустые ладони. — Тихо. Свои. Я тебя не трону.
Голень была сломана открыто: белое в мясе, ниже колена, ступня вывернута наружу.
Кость я не трогал. Открытый перелом на берегу не вправляют — прикрывают и обездвиживают. Оторвал от тряпки ещё полосу, накрыл рану, наложил шину: две щепы от доски по бокам, между ними и кожей — свёрнутый лоскут, и три оборота верёвки выше и ниже перелома. Верёвки едва хватило.
Затянул так, чтобы держало, но не пережимало.
Он больше не кричал. Просто дышал и смотрел на меня.
Я взял его под лопатки и под колени и перенёс на пять метров, в настоящую тень под обрывом, где камень был холодный.
Он ничего не весил.
Тринадцать лет, и он ничего не весил. Я нёс его пять метров и думал только об этом.
Потом сел рядом, потому что перед глазами поплыло.
И вот тогда меня накрыло.
Чёрная вода. Не синяя — чёрная, густая. Холод под костюмом такой, что уже не холод, а тупая деревянная боль в кистях, и ты знаешь: пальцы работают, но чувствовать их ты перестал минут пять назад. Металл справа. Металл слева. Ржавая переборка в сантиметре от стекла. И кто-то рядом — я вижу его свет, отражённый от железа, и слышу дыхание в связи, и знаю, что это…
Кто.
Я не мог вспомнить.
Тёплая вода. Двадцать три градуса, сорок метров, ночь, никакого холода вообще. И точно так же кто-то рядом, тычет пальцем вниз и что-то говорит в связь. И точно так же я не могу вспомнить кто.