Страница 23 из 141
Я лёг на эту солому и в первые же полчаса пересчитал следующее. Я занимаю восьмую часть жилой площади. Я взрослый мужик весом восемьдесят восемь килограммов, который ест, а не работает. Я сплю в двух метрах от девушки, у которой нет мужа и нет отца. Я не могу выйти во двор ночью, не разбудив всех троих.
Меня взяли не из милосердия — точнее, не только. Меня взяли потому, что я вытащил Ниссо, а значит, теперь их дом за меня отвечает.
И это, как я выяснил в тот же день, работало ровно в ту сторону, в какую я боялся.
К вечеру Черпак принёс во двор корзину и при мне отдал Тиссе три бирки.
Три.
Она взяла их, не поднимая глаз, и отнесла в дом. И положила в нишу, к горшкам, где, как я потом увидел, лежало ещё несколько.
Я стоял у двери и очень хорошо понимал, что происходит.
Одна и та же лепёшка была записана дважды. Дому — за то, что он взял чужака на прокорм. Чужаку — за то, что дом его прокормил.
Это не двойной счёт по ошибке. Это двойной счёт по устройству: чем дольше я тут живу, тем глубже в долгу оба, и тем меньше у обоих причин меня отпускать.
Меня кормили из их доли. И за то, что меня кормили из их доли, платил тоже их дом.
Всё время, что я прожил под этой крышей, я вставал раньше всех и уходил первым.
Имена мы обменяли в первый же вечер.
Она села напротив, ткнула себя пальцем в грудь и сказала:
— Ти́сса.
Я не сразу понял. Показал на неё и поднял брови: это?
— Тисса, — повторила она и подождала.
Я показал на себя.
— Глеб.
Она попробовала. Вышло что-то вроде «Кеп». Она услышала сама, поморщилась и попробовала ещё раз — вышло «Хилеп».
Я засмеялся. Первый раз за четыре дня.
Потом попробовал фамилию. Она у меня вообще-то тоже не подарок для чужого уха, но я подумал, что там хоть гласных больше:
— Корсаков.
Она честно повторила. Получилось:
— Ку́рса.
И тут в дверях засмеялась девочка.
Лет девяти, чумазая, с торчащими лопатками. Она таскалась за мной по двору весь день, лезла под руку, когда я вбивал жерди, и уже дважды получала от матери, а теперь, оказывается, всё это время сидела на пороге.
Она хохотала в голос — и хохотала не над самим звуком, а над чем-то другим, чего я не понимал.
Тисса на неё шикнула. И улыбнулась сама.
Я переспросил: что? Мелкая замотала головой, зажала рот ладонями и убежала.
Ладно, подумал я. Курса так Курса.
Я тогда ещё был уверен, что через месяц-другой уйду отсюда, и мне было безразлично, как называют меня люди, которых я не собираюсь помнить.
Языку меня учил Ниссо.
Это вышло само. Он лежал у стены со сломанной ногой и не мог встать, а тринадцатилетнему пацану лежать нечем занять голову — и через два дня он взялся за меня.
Началось с того, что он ткнул пальцем в горшок и сказал слово.
Я повторил. Он поморщился и сказал ещё раз, медленнее.
Я повторил. Он засмеялся.
Дальше пошло по нарастающей. Он тыкал во всё, до чего доставал рукой, и называл, и требовал, чтобы я повторял, и совершенно по-хамски ржал над моим произношением. Ржал в голос, до слёз, до кашля, так что Тисса на него ругалась.
А мне было хорошо.
Я, взрослый мужик и, между прочим, старший офицер, лежал на соломе в чужом доме и повторял за мальчишкой названия горшков. Мне было хорошо, потому что впервые за четыре дня у меня появилась задача, которую я мог выполнять.
Я, кстати, работал не как ученик. Я работал как разведчик: не заучивал слова, а искал систему.
К третьему дню я знал, что существительные тут меняются в конце и что окончаний немного. К пятому вычислил, что порядок слов свободный, а значение несёт окончание. К десятому поймал, что у них нет глагола «иметь» — вместо «у меня есть нож» они говорят «нож при мне», и это, как выяснилось, не мелочь: там, где нет слова «иметь», очень удобно устроен долг.
Но главное было не в этом.
Главное было то, что со мной уже происходило четыре дня и чего я никак не мог объяснить. Слова приходили сами.
Не все. Простые. Ниссо говорил, я слышал набор звуков — и через удар сердца звук у меня внутри разворачивался в смысл, без всякого перевода. А сложные, длинные, абстрактные — не разворачивались вообще, сколько бы раз он их ни повторил.
То есть кто-то или что-то дало мне понимание — и дало его с ограничением.
Я про это старался не думать. У меня и без того было чем занять голову.
А Тавво не спал.
Я заметил это на вторую ночь.
Лежу в своём углу у двери, не сплю по обыкновению, слушаю дом. Тисса дышит ровно. Мать дышит ровно и один раз за ночь встаёт. Ниссо во сне разговаривает — короткими сердитыми фразами, будто спорит.
А от дальней стены не идёт вообще ничего.
Человек спящий дышит с задержкой на вдохе. Человек, который лежит с открытыми глазами и хочет, чтобы его считали спящим, дышит слишком ровно. Это очень трудно подделать, и почти никто не умеет, потому что почти никому не приходилось.
Я лежал и слушал, как в четырёх шагах от меня семнадцатилетний пацан второй час подряд аккуратно дышит ровно.
Он ни разу за это время не повернулся.
Утром я на него посмотрел. Он смотрел в потолок теми же глазами, что ночью, и, когда я вошёл, глаза не двинулись.
За всё время, что я прожил в этом доме, Тавво не сказал мне ни одного слова.
Я на него не в обиде. Меня однажды поднимали из воды двое суток спустя, я тогда почти не пострадал, а потом три недели просыпался в четыре утра и садился на кровати, и жена спрашивала, что случилось, а я не мог сказать что.
Разница в том, что меня тогда никто не отпускал специально, чтобы я доплыл и показал.
С третьего дня в доме я начал работать.
Не потому, что меня заставляли. Меня как раз никто не заставлял, и это было невыносимо: я ел их еду и спал на их соломе, и никто не сказал мне ни слова, и от этого хотелось сдохнуть.
Начал я с верёвок.
Верёвка на Саринте — это, как я понял к тому времени, не расходник. Это ценность. Её вьют вручную из растительного волокна, на моток уходят дни, и она гниёт.
И хранили её отвратительно.
Мокрые снасти сваливали в кучу в углу двора. Прямо мокрыми, прямо в кучу, прямо на землю. Снизу они прели, сверху сохли на солнце и трескались, а середина оставалась сырой месяцами.
Я две недели потом смотрел, как люди выбрасывают куски, которые можно было бы не выбрасывать.
Первое, что я сделал, — вбил между двумя домами пару жердей и натянул между ними линь. Повесил на него мокрую сеть. Показал Тиссе: пусть висит.