Страница 20 из 141
И количество не сходилось. У клейма нет количества: клеймо отвечает на вопрос «чей», и на это не надо трёх, и тем более четырёх.
У Тавво — три. У Старшего — четыре. Разные.
Человек во все времена и на всех широтах считает одинаково. Он ставит палочки.
Три палочки — это три.
Это не знак. Это число.
Я сидел у столба в темноте и очень отчётливо понимал: считают не людей. Считают что-то, что у каждого своё, — и об этом здесь не говорят вслух даже те восемь человек, которые сидят у стены и решают за всех.
Я ничего не разгадал в тот вечер. Я просто впервые понял, что тут есть вторая история — старая, тихая и общая, — и что она идёт под первой, как ручей под камнями.
И что мне про неё не расскажут.
А ещё я досчитал одну простую вещь, и от неё мне стало холодно.
Тавво отпустили. Отмерили ему воды ровно столько, чтобы дошёл, сняли вёсла, чтобы не свернул, и пустили по ветру — прямо сюда.
Письмо доставлено. Вчера в полдень.
Ответа ждут не через месяц. Ответа ждут сразу, потому что весь смысл письма в том, чтобы получить ответ, — и тот, кто его послал, сейчас сидит где-то и смотрит на этот берег.
А отвечать на такое ночью удобнее, чем днём.
Я поднялся от столба, не досидев до конца совета, и пошёл на западный мыс.
Никто меня не держал. Верёвки на мне не было со вчерашнего дня, а караулов тут не выставляли — незачем, остров.
Тисса перехватила меня у выхода из двора.
Она стояла в темноте у стены, и я едва не налетел на неё. Молча сунула мне в руки маленький бурдюк и что-то завёрнутое в лист — оказалось, кусок сушёной рыбы и лепёшка.
Я хотел что-то показать. Спасибо, или «я скоро», или «не ходи за мной».
Она отвернулась и ушла раньше.
Я стоял с этой рыбой и думал, что за три дня на этом острове со мной случилось два по-настоящему хороших события, и оба заключались в том, что мне молча дали в руки предмет.
До мыса было часа полтора ходу.
Луна была на три четверти, и это было и хорошо, и плохо: видно тропу, но видно и меня.
Я шёл по всем правилам, потому что тело помнило лучше головы: не по гребню, а под ним; останавливаться каждые двести шагов и слушать; не идти ровным темпом, потому что ровный шаг слышно за полкилометра, а рваный мозг человека фильтрует как «козы».
Считал пары шагов. Считал повороты. Отмечал, где тропа проходит через седловинку, откуда меня будет видно на просвет.
Ночью человек на склоне — не разведчик, а силуэт, и спасает его только то, что силуэтов на склоне много и почти все они камни.
Я был скучным камнем полтора часа.
Мыс Кунда оказался лучшей наблюдательной точкой из всех, что я видел за трое суток.
Высокий, отвесный с трёх сторон, с плоской макушкой метров тридцать в поперечнике. С него открывалось на запад, на север и на юго-запад — то есть на все подходы с открытого моря и от большого острова.
Я лёг на живот у края и долго просто смотрел и слушал.
Море было чёрное с лунной дорожкой. Ни огня, ни паруса — парусов я тут, кстати, не видел вообще ни одного, и это была отдельная тема для размышлений.
Потом я стал осматривать площадку.
Первое, что я нашёл, оказалось ничем.
Два валуна у северной кромки, оба по колено, оба стоят так, что с воды легли бы один за другим. Я обрадовался, лёг, померил глазом, обошёл, посмотрел с трёх точек — и потратил на них полчаса, прежде чем догадался ковырнуть под нижним.
Под ним был не грунт. Под ним была та же плита, что и вокруг, а по кромке валуна шёл лишайник, ровный, старый, нетронутый снизу.
Этот камень не двигали никогда. Он лежал тут дольше, чем на острове живут люди.
Я сел и минуты две ругался вслух по-русски, потому что ровно об этом меня и предупреждали: увидел половину, додумал вторую.
Настоящие я нашёл, когда уже собрался уходить.
Просто зацепился глазом на ходу: под одним из валунов у западного края земля была темнее и плотнее, чем вокруг, и лишайника по нижней кромке не было вовсе.
Он лежал тут недавно. Год, может, два. А до этого лежал в другом месте.
Я присел на корточки и посмотрел вдоль.
И у меня всё внутри опустилось.
С той точки, где я сидел, два камня выстраивались в линию. Один почти у самого края, второй — метрах в двенадцати позади и выше по склону.
Створ.
Господи боже. Это был створ.
Держи два камня в линию — придёшь куда надо.
Я лёг на живот и прополз к самому краю, чтобы посмотреть, куда эта линия смотрит.
Она смотрела не в главную бухту.
Она смотрела левее и ниже, туда, где под обрывами западного берега была узкая тёмная щель — вход, которого с моря не видно, пока не встанешь прямо против него.
Берег для высадки не укрепляют. Его готовят, и это совершенно разные вещи: ищут не укрепления, а два камня, положенных не там, где они лежали.
Кострище я нашёл довольно быстро, потому что теперь знал, что искать.
Оно было за гребешком, в трёх шагах от дальнего створного камня, в ямке.
Не бытовой костёр. Бытовой костёр — это зола, угли, кости, черепки, круг камней, натоптано вокруг.
Тут была ямка размером с таз, выложенная камнями с трёх сторон.
С трёх.
Четвёртая сторона — открытая — смотрела ровно на запад, в море.
То есть огонь, разведённый здесь, был бы виден с воды и не виден ни с посёлка, ни с седловины, ни с тропы. Экран из камней. Направленный источник. Я поворошил.
Углей было мало. Зола лежала тонким слоем и была спрессована дождями — но не до конца: сверху лежал свежий слой, рыхлый, чёрный, с не до конца прогоревшими кусочками.
Жгли много раз. И жгли недавно, недели три назад, может, две.
Я растёр угольки в пальцах и понюхал.
Смола.
Не сухая трава, не помёт, не плавник — то, что горит долго и коптит. Смолистые щепки. Такие берут, когда нужен не жар, а яркий свет за короткое время.
Костёр-сигнал.
Я сидел на корточках над этой ямкой и очень медленно осознавал, что смотрю на объект, который кто-то содержит.
Створ поправлен. Кострище подновлено. Растопка заготовлена — я её нашёл через минуту, в щели под плитой, сухую, накрытую камнем от дождя.
Это не следы нападения.
Это оборудованная позиция, за которой ухаживают.
И ухаживает за ней тот, кто ходит сюда с острова, потому что больше отсюда ходить некому.
Я просидел на мысу ещё час.
Не потому, что чего-то ждал. Мне надо было подумать, а думать я в жизни умел только в двух местах: под водой и на высокой точке ночью. Расклад выходил такой.