Страница 133 из 141
Это оказалось просто до обидного: камень входил в щель, как ключ, притёртый по месту полтораста лет назад, и я его поставил с третьего раза, и он сел.
Вода качнулась и пошла вправо.
Пошла не сразу в чашу: сначала в пустоту, которую мы за шесть дней выпили досуха, и её надо было наполнить.
Из щели закапало на вторые сутки после этого — то есть на шестые с той ночи, когда мы её отвели.
Шесть суток. Как он и сказал: трое на полость, а в сухой год больше, и год был сухой.
А потом я сделал то, что считаю главным своим поступком на Саринте, и сделал я это на следующее же утро.
Я собрал двор и показал им камень.
Всем.
Ста восьмидесяти человекам, включая женщин, включая подростков, включая тех, кто в жизни не поднимался выше площадки с чашей.
Я привёл наверх пятьдесят человек за раз, потом ещё пятьдесят, потом остальных.
Я показал развилку. Я показал боковую щель. Я показал камень и объяснил, что бывает, если его вынуть, и сколько потом ждать.
Я заставил четверых вынуть его и поставить обратно своими руками, чтобы они это почувствовали пальцами.
Мне возражали.
Возражали громко и возражал не только верхний ряд.
Довод был очевидный и очень сильный: теперь любой дурак может вынуть камень и убить остров.
Довод был верный. Он и сейчас верный.
Я ответил как умел, и ответ вышел кривым, и я повторю его тут человеческими словами, потому что там говорил на четырёхстах пятидесяти.
Я сказал: тайна, которую знают все, — это уже не тайна. Это правило.
Правило можно нарушить, и за это будет наказание, и все будут знать, за что.
Мне из двора крикнули то, что я и ждал: а если нарушит тот, кого не поймают?
Я сказал: тогда мы шесть суток пьём морскую и знаем, что это сделал человек, а не боги.
За шесть суток, сказал я, вы найдёте кто.
Мне на это ответили смехом, и смех был нехороший.
Я не уверен, что они это поняли.
Я знаю, что за следующие двадцать лет камень никто не вынул.
Порядок воды переделали на седьмой день, и переделывали его два дня, и это было самое скучное и самое важное из всего, что случилось на Саринте в ту осень.
Ни драки, ни речей, ни торжества.
Восемь человек сидели во дворе и спорили про черпаки.
Спорили они два дня, и на второй день дошли до вопроса, чем мерить.
Черпак у каждого дома свой, и все они разные, и это выяснилось на второй час, когда два уважаемых старика, до этого мирно сидевшие рядом, поставили свои черпаки один в другой и обнаружили, что один входит в другой целиком и ещё остаётся место.
Дальше полдня ушло на то, чтобы найти черпак, который признают все.
Победил, между прочим, не самый большой и не самый красивый. Победил тот, который сорок лет висел при чаше и которым черпали при отце Акара, — то есть решили не по справедливости, а по привычке.
Я сидел в стороне, слушал и молчал.
Это, вообще, знакомая вещь всякому, кто хоть раз участвовал в собрании собственников.
Час обсуждают крышу, за которую надо платить триста тысяч, и принимают за десять минут.
Потом два часа обсуждают, где поставить лавочку.
И лавочка — это не глупость. Крыша касается всех одинаково, а лавочка — по-разному, и человек торгуется всерьёз ровно там, где видит свою долю.
Черпак был лавочкой.
Только тут от лавочки зависело, доживёт ли дом до весны.
Вышло следующее.
Источник ничей. Это записали первым, и это было единственное, что приняли без спора, потому что после того как двести человек своими глазами увидели камень, спорить стало не о чем.
Хранители — сменные. По одному от каждого дома, меняются каждый месяц по кругу. Не выбирают: очередь. Выбирать нельзя, выбранного можно купить.
Выдача отмечается при всех. Не в корзину, которую уносят в дом. На плоском камне у чаши, на виду, и в конце дня любой может прийти и посчитать.
Долг за воду отменяется. Весь. Полностью. С этого дня вода в долг не даётся и в долг не пишется, а даётся по счёту на дом, и если дому не хватило — это разбирает круг старших, а не хранитель.
А вот дальше вышло то, чего я не ожидал и с чем не знаю, как быть.
Долги за зерно оставили.
Настоял на этом Акар.
Он к тому дню уже приходил в себя, лежал в чужом доме — своего у него не было, он сгорел, — и говорить мог минут по десять.
Его принесли во двор на шкуре.
Он сказал три фразы, и на этом кончился.
Первая. Зерна нет.
Вторая. До весны семь месяцев.
Третья. Кто отдал соседу мешок, должен получить обратно, иначе весной никто никому ничего не даст.
И в этот раз он оказался прав, и это, если хотите знать, и есть самое неприятное в этой истории.
Мы отменили долг за воду и оставили долг за зерно — то есть сломали то, на чём стояла власть его рода, и сохранили то, на чём стоит всякий обмен между людьми, у которых нет ничего, кроме памяти о том, кто кому что дал.
Половина посёлка сочла это его победой.
Я так и не решил, была ли это его победа.
Бирки давили на восьмой день.
Все, что нашли: триста двадцать одну из большой корзины, четырнадцать из ниши дома Асси, ещё сколько-то по домам.
Их вынесли во двор и высыпали на плоский камень.
Читала Тисса. Не я.
Я к тому дню знал четыреста пятьдесят слов и умел сказать «понемногу и часто», но значки на боках бирок я так и не выучил.
Не потому, что не мог. Потому что не сел и не выучил.
Больше двух месяцев я разбирал эту систему по частям, считал приход и расход, вычислял, что долг непогашаем по устройству, — и ни разу не удосужился запомнить, что крестик значит вода, а три чёрточки — зерно, хотя мне это объясняли дважды.
Мне это было не нужно для дела.
Она сидела на камне и разбирала.
Триста с лишним брусочков, по одному, вслух: чей дом, за что. Это заняло полдня.
Крестики — в одну кучу.
Чёрточки и всё остальное — в другую.
Кучу с крестиками мы раздавили.
Это делали не разом и не торжественно.
Просто люди подходили по одному, брали свою бирку — свою, за свою воду, за свой долг, — клали на камень и били другим камнем.
Двести человек, полдня, по одному.
Кто-то плакал. Кто-то бил зло. Мальчишка лет двенадцати попросил, чтобы ему дали разбить отцовскую, и ему дали.
Пирри разбила восемь. Я не знаю чьих.
Мою я разбил сам.
Их было четыре к тому дню.
Одна за воду, лечение, еду и нож в первый день. Одна за четыре обломка жердей с террас. Одна за то, что я жил в доме, который сам должен.