Страница 125 из 141
Я понял. Пока последняя их лодка не отвалит от берега, камень не ставить: если поставить раньше, вода вернётся через трое суток, и трое суток они будут сидеть и ждать её.
Пусть уходят от сухого.
Второе. Он сказал:
— Потом сам поставишь.
Я показал: не знаю как.
Он сказал, что покажет, и что это просто, и что он покажет, когда сможет встать.
Это была первая ложь, которую я от него услышал, и он произнёс её ровным голосом, и я сделал вид, что поверил.
Третье он сказал уже совсем тихо, и я наклонился, и всё равно переспрашивал дважды.
Он спросил про сына.
Я сказал, что не знаю, что обвод стоит, что там не были.
Он закрыл глаза и полежал. Потом сказал:
— Они не откроют.
И через паузу — и это единственный раз за всё, что было между нами, когда я услышал в его голосе что-то, кроме счёта:
— Я им так велел.
Я сидел на площадке рядом с Акаром и смотрел, как из чаши черпают.
Она пустела на глазах.
К рассвету на дне осталась лужа, из которой уже не зачерпнёшь.
К полудню она высохла.
Я сидел на камне у чаши, рядом с человеком, у которого из бока торчало копьё, и смотрел, как женщины таскают воду, и мне было хорошо.
Первый раз по-настоящему хорошо.
Мы это сделали. Вода шла вниз, к детям. Двенадцать ушли. Источник был наш.
Я просидел так минут пятнадцать.
За эти пятнадцать минут произошло следующее.
Семьдесят человек с галечника, обнаружив, что проход никем не занят, поднялись в посёлок.
Они не пошли наверх, к чаше, — они уже знали от своих, что там дерутся и что воды нет.
Они прошли по нижнему ряду и по общему двору, забирая всё, что можно унести: сети, горшки, инструмент, две уцелевшие козы.
И людей.
Они взяли семерых, и я их перечислю, потому что иначе выйдет, что заплатили ничем.
Ки́рра, тридцати лет, из четвёртого дома нижнего ряда, у которой в июле я лечил мальчишку от кишечной заразы. Мальчишка выжил и в ту ночь был на террасах.
Ни́мма, за пятьдесят, из верхнего ряда, оставшаяся накануне без дома и ночевавшая во дворе, потому что идти ей было некуда.
Ту́рро-старший, за семьдесят, глухой, тот самый, что каждое утро сидел у стены общего двора и никогда никуда не ходил. Он и в ту ночь никуда не пошёл.
Ко́нту, одиннадцати лет, один из шести моих гонцов — тот, что бегал на седловину и выучил все четыре знака быстрее остальных.
Ги́нно, пятнадцати лет, пращник со второй позиции.
Ла́ппо, двадцати шести, из тридцатки Кинта, раненный днём в бедро и лежавший у стены, потому что не мог идти.
И седьмым — Ниссо.
Ниссо сидел у стены в общем дворе.
Там, куда его принесли ночью, спиной к стене, с разложенными на утоптанной земле камешками.
Я его не забыл. Я про него помнил.
Я перед выходом назначил к нему человека — Мурро, того самого, которому днём сожгло два пальца и который поэтому не мог держать копьё. Я ему сказал: сидишь рядом, если что — на руках, к террасам, и заставил повторить дважды.
Он и сидел.
А потом мимо двора прошёл Кинт с тридцатью.
Он снимал проход и вёл всех наверх, и по дороге к нему пристраивались все, кто попадался, потому что весь посёлок в ту ночь понимал одно слово: наверх.
Мурро встал и пошёл.
Он не бросил мальчишку. Ему сказали «все наверх», и наверх пошли все, и он пошёл носить воду одной рукой, и он потом всю жизнь считал, что виноват, и я ему двадцать раз говорил, что нет.
Виноват был я. Я поставил к тринадцатилетнему мальчику со сломанной ногой одного человека и не поставил ему замену.
Двадцать два поста с двойной заменой на каждом.
И один человек — на единственного, кто держал в голове все двадцать два.
Пирри вернулась за ним.
Она спустилась с пустым горшком, и она шла не за водой: она сообразила, что во дворе никого, и пошла посмотреть, там ли он ещё.
Она опоздала на минуту.
Она вышла на двор с верхней стороны, увидела и легла за угол, и это было единственное, что девятилетний ребёнок мог сделать, и она это понимала, и от этого ей было не легче.
Она рассказала мне через час, и рассказывала спокойно, и спокойствие это было хуже всего.
Он не сопротивлялся.
Он не мог: он не вставал.
Они подошли, двое посмотрели на его ногу с шиной, и один сказал что-то другому, и они его подняли.
Один за плечи, другой под колени.
И понесли, стараясь не задеть шину.
Ровно так же, как несли его четыре дня назад люди из верхнего ряда, — потому что человек, несущий ребёнка со сломанной ногой, несёт его одинаково на любом языке.
Он успел одно.
Пирри сказала, что перед тем как его подняли, он смахнул камешки.
Одним движением, ладонью, перемешав все двадцать две кучки в одну.
Чтобы никто не прочёл.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.