Страница 123 из 141
Он сделал это, нарушив формулу, за которую я заплатил Ерёминым.
Я эту вещь ношу с собой до сих пор и до сих пор не разложил.
Формулировка была верная. Я в этом уверен, и я бы дал её снова, и я даю её с тех пор всем и всегда.
И именно поэтому Кинт, повторивший её дважды, в ту ночь оказался перед выбором, которого у него не должно было быть, — и правильным оказалось её нарушить.
То есть правило, которым я пять лет закрывал долг за одного человека, оказалось неполным.
Чего в нём не хватает, я не знаю.
Семьдесят человек на галечнике через четверть часа поняли, что перед ними никого, и пошли в посёлок.
За это было заплачено, и заплачено к утру.
Они развернулись.
Естественно, развернулись: тридцать человек снизу — это тридцать человек, а трое сверху — это трое.
И между этим двумя вещами есть ровно одна секунда, в которую человек, стоящий в обходе, решает, куда бежать.
Они выбрали тропу.
Дальше на площадке была свалка.
Тридцать снизу, одиннадцать сверху, трое сбоку, темнота, костёр, мокрый камень.
Подробно я про это рассказывать не буду. Но один кадр приведу, потому что он у меня стоит перед глазами до сих пор и потому что в нём вся та ночь.
Я вылез на площадку с левой стороны и оказался спиной к костру.
Костёр — это очень плохо. Человек, стоящий спиной к огню, виден целиком, а перед собой не видит ничего, кроме своей же тени, которая идёт по камню на десять шагов вперёд и шевелится вместе с ним.
Я это понял, увидев, что вокруг моей тени двигаются ещё три.
И у меня была одна секунда на решение, и решение это было не тактическое, а арифметическое: слева от меня было темно, справа — костёр, а между ними лежал на камне человек и держался за живот.
Я его знал. Это был один из тридцати Кинта, из нижнего ряда, тот, что днём таскал воду в цепочке и у которого сын был в моих гонцах.
Если я пойду влево, в темноту, я живу и он остаётся.
Если вправо, к нему, — я на свету, и меня видно всем.
Я пошёл вправо.
Я это делаю не потому, что я хороший. Я это сделал потому, что за чуть больше двух месяцев на том острове меня приучили считать людей поштучно, а тут человек лежал и его было видно, и не было никакого способа его не увидеть.
Взял его за шиворот и оттащил за камень, и на это ушло секунды четыре, и за эти четыре секунды меня достали дважды: один раз вскользь по спине, второй — в то же левое предплечье, поверх дневных стежков Дуллы.
Он выжил. Его звали Ме́ннур, ему было тридцать два, и живот ему зашила Дулла на рассвете, и он потом до весны не мог поднимать тяжёлое и очень этого стыдился.
А стоило нам это семерых.
Из тридцати Кинта на площадке легли шестеро, и седьмым был мальчишка из пращников, который пошёл со всеми, хотя ему было велено оставаться на террасе.
Одного я знал по имени. Ме́рро, из дома Пинда, лет сорока, — тот самый жёлтобородый рыбак, который в первую неделю положил мне на порог вяленую рыбу и ушёл, ничего не сказав, а неделю назад пришёл во двор в первых рядах требовать назад варду.
Он лез на площадку третьим и не дошёл шагов пяти.
Мы их продавили за десять минут.
Не разбили — продавили: они начали отходить вниз и в сторону, к тропе на гребень.
И вот на этом отходе всё и случилось.
Кинт лез на площадку первым — он всегда лез первым, и я ему это говорил, и он кивал.
Один из отходящих обернулся.
Он не собирался драться. Он отходил.
Он просто обернулся и ударил копьём назад, не глядя, — так делают все, кто отступает, и это не мужество и не подлость, это рефлекс.
Кинт в этот момент вылезал на камень и был на четвереньках.
Акар стоял в двух шагах.
Он не должен был там стоять.
Я велел его тащить в щель, и его тащили, и он на середине пути упёрся, вырвался и пошёл обратно, и никто не смог его удержать, потому что он был глава дома и потому что двое, которые его тащили, были из его рода.
Он шёл не драться.
Он шёл за камнем.
Он положил его на плоское место у развилки — аккуратно, приметно, чтобы найти в темноте, — и это было правильно, пока мы стояли на верху жёлоба.
А потом нас обошли, и его потащили в щель, и на середине пути до него дошло, что камень остаётся на площадке.
Единственный на острове камень, пригнанный по месту сто пятьдесят лет назад. Тот, без которого вода не вернётся никогда — ни через трое суток, ни через год, ни при его сыне, ни при сыне его сына.
Он вырвался и пошёл его забирать.
Он его забрал.
Он дошёл до развилки, поднял камень здоровой рукой, прижал к груди и пошёл обратно, к щели, через площадку.
Через ту самую площадку, по которой в эту минуту отходили девять человек.
Кинт вылезал на камень в двух шагах от его дороги.
Он шагнул вперёд и толкнул Кинта плечом.
Плечом, потому что правой рукой он ничего не мог. Кинт ушёл вбок.
Копьё вошло Акару в бок под рёбра, слева, снизу вверх.
Он не упал сразу.
Он сделал ещё полшага, сел на камень и положил серый обломок на колени, и первое, что он сделал, — посмотрел, не выпустил ли.
Не выпустил.
Двенадцать ушли вниз.
Точнее — девять: троих мы положили.
Они отходили не в панике и не бегом. Они шли, огрызаясь, поддерживая двоих раненых, и ушли по тропе к гребню, и на гребне разделились, и часть пошла вниз к бухте, а часть осталась наверху.
Мы их не преследовали.
Мы взяли источник.
Мы отбили площадку, чашу, расщелину, тропу — всё, за что двадцать лет платили детьми.
Он не стоил ничего.
Тавво сидел на краю площадки и смотрел вниз.
Я подошёл к нему, когда уже стало сереть.
Он сидел, обхватив колени, и его трясло — не сильно, мелко, как трясёт от холода, только холодно не было.
Копьё лежало рядом.
Ему было семнадцать.
До этой ночи он в жизни никого не убил, и я в этом уверен, потому что на Саринте до той осени вообще никто никого не убивал.
А час назад он ударил взрослого мужика в горло, когда тот вылезал на жёлоб, и ударил чисто, и не дрогнул, и я тогда на это посмотрел и ничего не подумал, потому что было некогда. Теперь стало когда.
Я сел рядом.
Я не стал ничего говорить, потому что говорить тут нечего ни на каком языке, и особенно нечего на трёхстах пятидесяти словах.
Мы просидели долго.
Потом он сказал — не мне, вниз, в темноту:
— Он был у них третьим.
Я не понял и попросил повторить.
Он повторил и объяснил, и объяснение было такое, что я до сих пор не знаю, как с ним быть.