Страница 108 из 141
На четвёртом курсе нам говорили: любой ваш порядок, повторённый трижды, становится расписанием для противника.
Я тогда записал и не понял.
На третьем проходе я взял второго.
Это единственный человек за всю ту войну, про которого я знаю точно, и я не буду про это подробно. Скажу только, что вышло это не по выучке и не красиво: он поскользнулся на том же горелом тростнике, который скатился сверху, и я не стал ждать, пока он встанет.
Он был мой ровесник. Я потом видел его лицо.
На том же третьем проходе я и получил своё.
Их второй, тот, что стоял за упавшим, достал меня в левое предплечье — не остриём, а на протяжке, скользом, и распорол от локтя почти до запястья. Крови было много и сразу, и я решил, что ерунда, потому что рука шевелилась.
А через минуту я отходил вбок по горелому и поехал, и приложился левым боком о каменную ступень, и вот это уже была не ерунда: два ребра.
Я тогда ничего не почувствовал. Это отдельная подлость такого рода: в бою не чувствуешь ничего, а когда всё кончается, выясняется, что ты неделю не сможешь ни поднять руку, ни вдохнуть полной грудью.
Дулла мне потом зашила предплечье конским волосом в четырнадцать стежков, и я держал руку сам и считал стежки вслух, потому что ничего другого делать не мог.
Четырнадцать. Как их было наверху.
На четвёртом проходе мы простояли восемь минут и отошли на верхнюю улицу нижнего ряда.
Сорок минут.
Четыре угла. Двое погибших. Сорок минут.
Много это или мало, я не знаю до сих пор.
Знаю только, что за эти сорок минут снизу успели поднять восьмерых копейщиков от берега, и что Тисса успела вывести из четырёх домов нижнего ряда тех, кто там оставался, и что если бы мы не держали, они спустились бы вниз за десять.
А в конце этих сорока минут сверху принесли Пирри.
Её принесла баба из верхнего ряда, которая полезла за своим козлёнком и нашла её в щели за стенкой у чаши. Девять лет, обхватила колени, сидела.
Она не плакала. Она отвечала на вопросы, говорила связно, и первое, что сказала, было не про людей и не про огонь.
— Он воду не разлил.
Разбирать это мне было некогда, и я разобрал через день, когда она рассказала всё целиком, — спокойно, подробно, и вот это спокойствие было хуже всего.
Она сидела наверху с той минуты, как я разбудил её ногой и показал: к источнику. Ей велели смотреть вниз, на бухту, и она смотрела вниз на бухту два часа. Потом прибежал Марно.
Он прибежал с Кунды, извинился передо мной за то, что не успел, и ушёл обратно наверх, и никто его не посылал. Он был пастух и понял простую вещь, которой в тот час не понимал никто, включая меня: если лодки пришли с юга, значит, за ними не смотрели, а если за ними не смотрели, надо смотреть с гребня.
Он поднялся на гребень и увидел четырнадцать человек, идущих ему навстречу с северной стороны.
У него не было ничего.
Ни копья, ни пращи — он был наблюдатель, я его специально не вооружал, потому что вооружённый наблюдатель начинает воевать вместо того, чтобы смотреть.
У него был круг. Тот самый обрядовый круг с водой, который Тисса принесла мне из своего дома и который я потом отдал на посты, чтобы был не один.
Он развернулся, сбежал к чаше — метров триста вниз, — набрал воды, поймал солнце и дал сигнал.
Три вспышки. Пауза. Три.
«Много. С запада».
Сигнал был неправильный.
С запада уже никого не было. Они были сверху, за спиной, в трёхстах метрах от него, и он знал это лучше всех на острове, потому что он их видел.
Он всё равно дал этот, потому что другого не было.
Я придумал четыре знака и не придумал знака «они уже здесь», потому что мне в июле не пришло в голову, что такое может случиться.
Он успел дать его дважды. Второй раз — когда они уже выходили на площадку.
Пирри в это время сидела за стенкой в восьми шагах. Она не пошла вниз, когда он ей крикнул: она отбежала за угол и спряталась, потому что ей было интересно.
Девять лет.
Она сказала: он не побежал.
Я переспросил трижды, потому что мне это было важно, и она трижды повторила одно и то же.
Он мог уйти. Между ним и ими было шагов сорок, а до тропы вниз — двадцать, и он бегал по этим склонам сорок лет, а они видели их первый раз.
Он поставил круг с водой на камень — аккуратно, она это отдельно отметила, что аккуратно, — и остался стоять.
Зачем — у меня есть только один ответ, и он мне не нравится, потому что он про меня.
Он остался, потому что я неделю ходил по постам и спрашивал у каждого: что ты делаешь, если удержать нельзя.
И на его посту я тоже спрашивал. И он ответил.
Я не помню, что он ответил. Я обошёл тогда двадцать два поста за полдня, и все ответы у меня слились в один.
Но он ответил, и он был человек, который за всю ту осень ни разу ничего не спросил и ни разу не подал ложной тревоги.
Круг я забрал через два дня. Он стоял на камне там, где он его поставил.
Полный.
Я отнёс его Тиссе.
Я стоял на верхней улице между заложенным проходом за спиной и четырнадцатью, идущими сверху, и слышал, как снизу, от бухты, снова начали кричать.
Те шестьдесят пошли на проход в четвёртый раз. Тридцать наших держали.
И вот тут я в первый раз за всю ту ночь не знал, что делать.
Растерянности не было — растерянность это другое.
Я просто одновременно видел три места, где меня не было, и в каждом из них вот-вот должно было случиться то, что нельзя отменить, и у меня было восемь человек.
Внизу — шестьдесят на тридцать.
Наверху — четырнадцать, идущих вниз, между которыми и мной ничего нет.
И между этими двумя — нижний ряд, где в двадцати восьми домах сидели те, кто не ушёл на террасы: старики, две родильницы, парализованная бабка из четвёртого дома и человек десять, которые просто не поверили, что надо уходить.
Дым уже шёл по верхнему ряду.
Скоро он дойдёт до нижнего.
От Кинта прибежал мальчишка.
Один из моих шестерых — тот десятилетний, которого месяц назад сбил на бегу Мерсо.
Он поднялся снизу за четыре минуты, весь мокрый, и выдал то, что ему велели, слово в слово, потому что я их четыре недели гонял именно за это: передавать не «что понял», а что сказали.
Он сказал три вещи.
Первая: держим. Вторая: камни кончились.
Третья, и она была не сообщением, а вопросом. Он передал её так, как ему велели, — от первого лица, чужими словами:
— Курса, идти к тебе или стоять?
Я сел на корточки перед этим пацаном и очень медленно соображал.