Страница 106 из 141
По той самой тропе, на которой я в первую неделю сидел кассиром и от скуки пересчитывал шаги.
Сорок два шага.
И вторая половина, которая была хуже первой.
Верхний обвод был закрыт. Изнутри.
Дом Акарру ушёл за него по приказу хозяина, заложил проход камнем — тем самым способом, с внутренним заворотом, который я неделю назад им и показал, — и сел внутри.
Девяносто человек, вода в питтах, стены в две ладони толщиной и бастион у восточного угла, который я сам достроил.
Отличная оборона. Я её проектировал.
И теперь всё выглядело так.
Внизу, у бухты, — шестьдесят человек с разбитыми лодками и тридцать наших копейщиков, держащих проход.
В середине, в посёлке, — я, восемь человек резерва, пращники без камней, женщины, раненые и весь нижний ряд.
Наверху, за обводом, — девяносто человек дома Акарру и союзных им, за стеной, с водой.
И над всеми ними, на площадке у чаши, — четырнадцать человек противника, которым сверху видно нас всех.
Я стоял на верхней улице и очень отчётливо понимал, что построил себе ловушку своими руками и неделю на неё убил.
Всё, что я сделал за эту неделю, работало.
Обвод держал. Проход был заложен грамотно. Бастион стоял. Позиции были удобные.
Просто я всё это строил, чтобы враг был снаружи, а я внутри. А получилось наоборот.
Мы полезли к обводу.
Восемь моих, я и человек пятнадцать, которых я подобрал по дороге, — бабы, подростки, двое раненых, которые встали и пошли.
Дошли до заложенного прохода.
Постучали.
Я к тому времени говорил уже неплохо. Не свободно, но меня понимали.
Я крикнул через камень, что нам нужно внутрь. Что снизу шестьдесят, а сверху четырнадцать, и что если мы разделены, нас возьмут по частям.
Мне ответили не сразу, и ответил не Акар — Акар в этот момент стоял рядом со мной, снаружи, и это, кстати, было единственное, что примиряло меня с ним в тот час.
Ответил кто-то из его рода.
Он сказал: не откроем.
Он сказал: там дети.
Он сказал: если откроем, войдут все.
А потом за камнем закричал второй голос.
Молодой. Он кричал, что снаружи стоят свои, что там бабы из нижнего ряда, что открыть можно на одного человека и заложить обратно.
Я его слышал секунд восемь.
Потом он замолчал — не сам замолчал, его оборвали, и я расслышал возню и короткий удар, и дальше говорил опять первый голос, ровный, и говорил он то же самое.
Не откроем.
Я стоял снаружи, прижавшись щекой к чужой кладке, и понимал, что за этой стеной сейчас происходит то же, что происходило у меня внизу неделю назад: люди делят своих на две части и выбирают, какую спасать. Только там это заняло восемь секунд, а у меня заняло месяц.
И вот тут я хочу быть честным до конца, потому что дальше в этой истории я буду выглядеть лучше, чем был. Он был прав.
За обводом сидело девяносто человек, из них человек тридцать — дети, которых успели затащить, когда началось.
Открыть заложенный проход — это разобрать кладку, а разобранную кладку обратно за две минуты не сложишь.
А снизу поднимались шестьдесят, и сверху смотрели четырнадцать.
Если бы я был внутри, я бы тоже не открыл.
Я это знал, стоя снаружи и колотя кулаком по чужому камню, который сам же велел туда положить.
Акар стоял в двух шагах.
Он не сказал ни слова за всё то время, пока я кричал через камень.
Потом подошёл, отодвинул меня плечом — впервые он ко мне вообще прикоснулся — и крикнул сам.
Он крикнул своё имя.
Ему ответили.
Ему ответили сразу, и голос был другой, и в нём было облегчение, потому что за камнем сидели его люди и они полчаса не знали, где он.
Он сказал им четыре слова.
Я их разобрал все.
— Держите. Не открывайте. Никому.
Он развернулся и пошёл вниз, мимо меня.
Я его поймал за плечо.
Он остановился и посмотрел на меня.
И сказал — спокойно, тем же ровным голосом, каким читал долги и объявлял наказания:
— Там мой сын.
Я его отпустил.
Дальше всё пошло очень быстро, и я расскажу коротко, потому что подробностей я не помню — я в тот час перестал считать, а когда я перестаю считать, у меня и память работает плохо.
Четырнадцать сверху пошли вниз.
Не к обводу — обвод им был не нужен, они видели, что он закрыт, и лезть на стену вчетырнадцатером против девяноста никто не станет.
Они пошли в посёлок.
По верхней улице, вниз, к нижнему ряду — то есть туда, где не было ни стен, ни ворот, ни организованной обороны, потому что вся организованная оборона в этот момент стояла у берега.
Там были пустые дома.
И там были люди, которые не успели уйти.
Первую крышу подожгли на площадке у чаши — чью-то навесную из тростника, просто потому, что она была под рукой и потому что дым сверху виден отовсюду.
Это был не поджог посёлка. Это был сигнал своим внизу: мы наверху.
Вторую и третью подожгли уже в верхнем ряду.
А дальше пошло само, и пошло оно вниз, и это единственное, за что я в тот день был благодарен штилю и одновременно его проклинал.
При ветре огонь ушёл бы по склону вверх и выжег голый камень над посёлком, и всё кончилось бы тремя крышами. Ветра не было.
Кровля тут — тростник по жердям, сверху обмазка. Она горит не пламенем, а кусками: обмазка трескается, жерди прогорают, и целые пласты горящего тростника сползают с крыши и падают вниз — на проход, на лестницу между ярусами, во двор.
А проходы между ярусами идут сверху вниз, и они узкие, и по ним всё скатывается.
Первый пласт упал в проход второго яруса и лёг на поленницу. Второй попал на навес соседнего двора. Третий проехал по лестнице и остановился у стены нижнего дома, и стена была из тростника снизу, потому что там пристроен закут для коз.
Никакой стены огня. Никакого вала. Просто сверху вниз, кусками, по одному, каждые несколько минут, в четырёх местах сразу — и к полудню верхний ряд горел весь, а нижний занялся в двух точках.
Мы дрались с ними по улицам сорок минут, и это были самые честные сорок минут за всю ту ночь.
Восемь человек и я.
Против четырнадцати.
Занятие про бой в населённом пункте у нас было на пятом курсе, и Гуляев на нём единственный раз за все годы нарисовал мелом на доске картинку — кривой квадратик с закорючками, и все ржали, потому что рисовал он отвратительно.
Я в тот час стоял в проходе второго яруса и пытался вспомнить, что он говорил.
Вспомнилось три куска.
«Не держите улицу».