Страница 100 из 141
Глава 19. Первая волна
Вёсел было слишком много.
Я стоял на верхней улице в предрассветной серости и считал удары, и на четвёртом понял, что считаю не то.
Считать надо не удары. Удары у всех одинаковые. Считать надо плеск.
Когда гребёт одна лодка, вода отвечает одним звуком: короткий общий всплеск и потом шорох капель с лопастей. Когда гребут две — звуки накладываются и получается двойной, с оттяжкой.
Тут была не оттяжка.
Тут был сплошной ровный шум, как будто кто-то методично полоскал бельё в очень большой бочке.
Три лодки. Может, четыре.
Идут с юга, вдоль берега, вплотную под обрывами.
Оттуда, где я в июле осмотрел подход и записал: подхода нет.
Сигнала не было.
Ни с Кунды, ни с седловины.
Я потом восстановил, как это вышло, и вышло это просто и обидно.
Марно всю ночь смотрел на запад, потому что оттуда пришли огни и потому что оттуда они стояли весь день. Мыс Кунда смотрит на запад, север и юго-запад — я сам это записал в июле и сам этому радовался.
А они обогнули южное плечо.
С мыса юг закрыт скалой. Марно физически не мог их увидеть.
Он их услышал — но услышал, когда они уже входили в бухту, а зеркалом в темноте не помашешь.
Он побежал.
От Кунды до посёлка два километра и двадцать минут бегом. Он прибежал за восемнадцать, когда всё уже началось, и первое, что сделал, — извинился.
Я поднял посёлок без сигнала.
Это заняло одиннадцать минут, и это единственная цифра из той ночи, которой я до сих пор горжусь.
Одиннадцать минут — от того момента, как я услышал вёсла, до момента, когда все двадцать два поста стояли на местах.
И не потому, что я хорошо кричал.
Потому что шестеро детей спали одетыми у стены во дворе, и я разбудил их ногой, и они разбежались, не спрашивая куда, потому что маршруты у них были заучены четыре недели назад и превращены в игру.
Пирри ушла наверх, к источнику. Двое — вниз, по нижнему ряду. Один — на террасы, к пращникам. Один — к Кинту.
И один — просто по улице, крича одно слово.
Я это потом восстанавливал по кускам и вот что выяснил.
Дети несли не «тревога». Они несли короткую формулу, которой я их не учил и которая сложилась у них сама за четыре недели: имя, потом место, потом действие.
— Курса велел: восьмой — стоять.
И дальше, дальше, из двора во двор, с поста на пост, на четырёх десятках дворов подряд, разными голосами, детскими, сорванными:
— Курса велел.
Я тогда, в темноте, слышал это со всех сторон и не отдал ни одного из этих распоряжений. Их отдал Ниссо — он сидел у стены со своими камешками и говорил, кому куда бежать и что сказать.
А имя они подставляли моё, потому что так короче и потому что так слушаются.
Я стоял на обрыве над бухтой и смотрел, как они входят. Светало.
Не рассвет ещё — та серая муть, в которой видно силуэты и не видно лиц, и в которой вода кажется темнее неба.
Они шли в кильватер.
Впереди — три чёлна.
За ними, метрах в двухстах, две варды.
Я их наконец разглядел.
Двадцать четыре весла с борта. Длина — за девятнадцать метров, метров на пять длиннее нашей. Узкая, с высоко поднятым носом, и на носу стоит вырезанная из дерева рыба, задранная вверх, метра в полтора.
Гребли ровно, без спешки, длинным гребком.
Между гребцами по всей длине лежали и сидели люди — те, кто не грёб.
Я считал их и сбивался, потому что в серости они сливались.
По верхней оценке — на каждой варде двадцать четыре гребца и человек десять сверху.
Тридцать четыре. На двух — под семьдесят.
Плюс три чёлна.
Я стоял на обрыве и очень спокойно думал, что вообще-то это конец.
Конец не в смысле «нам не выиграть» — мы и не собирались выигрывать.
В смысле, что мой расчёт был на пятьдесят.
Их было около восьмидесяти.
Огни зажгли в тот момент, когда головной чёлн поравнялся с южной оконечностью.
Их было двое — двое мужиков с южных террас, которые сидели там всю ночь у двух заготовленных куч, и у них была одна задача и один признак, по которому её начинать.
Они его дождались.
Про эти огни надо объяснить, потому что это была не та ловушка, о которой обычно думают.
Я не пытался изобразить посёлок. Посёлок вон он, на склоне, его видно, и в нём топятся очаги. Я изображал бегство.
Два костра на Долгой отмели, в шести километрах южнее бухты. Не большие — такие, какие разводят наспех. И между ними — движение: те же двое ходили туда-сюда с горящими головнями, изображая, что там суетятся люди.
Что должен подумать человек, идущий за грузом?
Он должен подумать, что груз уносят.
Три чёлна отвернули через минуту.
Все три.
Я стоял на обрыве и смотрел, как они разворачиваются и уходят на юг, и у меня внутри что-то очень медленно разжалось.
Двенадцать человек.
Их было не тридцать, как я надеялся: предводитель не дурак и варды не отпустил. Но двенадцать, и, что важнее, все три лёгкие лодки.
Те самые, которые могли бы догнать наши чёлны. Которые могли бы обойти бухту. Которые могли бы отрезать.
Они ушли на юг.
Долгая отмель — это длинная полоса мелководья с песчаным дном и рифовой грядой мористее. Пристать там можно.
Только чёлн придётся бросить на воде за грядой и идти двести метров по пояс, а потом ещё столько же по песку, и всё это в темноте, к двум кострам, у которых никого нет, потому что двое мужиков ушли, как только чёлны отвернули.
До костров они шли часа полтора, а к своим вернулись только к полудню.
Двенадцать человек и три лодки — на полдня.
Это был лучший размен той ночи, и стоил он двух охапок хвороста.
Обе варды вошли в бухту.
Я смотрел сверху и, честно говоря, любовался, потому что это было красиво.
Они прошли устье, не сбавляя, — я потом померил по канатам, они прошли прямо над ними и ничего не задели, потому что были пустые и сидели высоко.
Первая довернула к галечнику и пошла на берег носом.
Вторая осталась на воде, метрах в шестидесяти, развернувшись бортом.
Прикрывающая.
Грамотно. Так делают везде и всегда: одна высаживается, вторая держит воду.
На галечнике стояли двое стариков.
Вирро и старик из дома Тавы.
Каждый — с мешком у ног. Не с полным: полные мы вынести не могли, там половина ячменя. Но сверху лежал ячмень, и это было видно.
Они стояли неподвижно, как стояли двадцать лет.
Мне надо было двадцать минут.