Страница 10 из 141
Двенадцать часов без воды на солнце, потом ещё три с половиной. Обгорелая спина. Удар древком по ожогу, удар в живот. Полтора часа жестикуляции. Меня начало заносить в сторону, я упирался в столб плечом и снова выпрямлялся, и мир вокруг стал бархатным по краям.
Я слышал, как черпак стукает о край сосуда. Каждый раз.
Я никогда в жизни не хотел ничего так, как хотел услышать этот звук над собой. Очередь кончилась.
И тогда к сосудам подошёл ещё один — тощий пожилой мужик с пустым кувшином.
Черпак посмотрел на него. Потом на Спираль.
Спираль чуть качнул головой.
Один раз, влево.
Мужик что-то заговорил. Быстро, униженно, показывая на кувшин, на себя, куда-то в сторону домов. Он говорил долго. Он говорил, наверное, полминуты, и с каждой секундой голос у него становился тише.
Спираль слушал. Дослушал до конца. Не перебил ни разу — и это было хуже всего, потому что человек, который тебя перебивает, ещё спорит.
Потом он сказал несколько слов. Спокойно, ровно, не повышая голоса, обращаясь при этом не к мужику, а во двор. Двор молчал.
Мужик постоял, опустил кувшин и пошёл прочь.
Никто на него не смотрел. Вот это я запомнил отдельно: сорок человек во дворе, и ни один не повернул головы ему вслед.
Так себя ведут люди, которые знают, что завтра на его месте может стоять любой.
Потом Спираль повернулся ко мне.
Он подошёл, встал в трёх шагах и рассматривал меня, наверное, с полминуты. Внимательно, без брезгливости, без злобы — как смотрят на прибившееся животное, прикидывая, годится ли на что-нибудь.
Обернулся, сказал слово.
Порез вышел вперёд и подал ему мой нож.
Спираль взял.
И тут я увидел, как у него дрогнуло лицо.
Он был первым и единственным человеком на этом дворе, кто понял, что держит.
Все прочие видели странную блестящую штуку, которая режет. Он повернул клинок, поймал на него солнце, провёл подушечкой большого пальца по обуху — не по лезвию, по обуху, как делает человек, знакомый с ножами, — и на секунду у него в глазах появилось совершенно детское, жадное, живое.
Ровно на секунду. Потом лицо стало прежним.
Он что-то спросил у Старшего. Старший ответил коротко и показал в мою сторону, потом на носилки. Спираль кивнул.
И протянул нож мне.
Рукоятью вперёд.
Двор ахнул. Я услышал, как ахнул, — общий короткий выдох, будто ударили в подушку.
Меня развязали. Руки после трёх часов не слушались, я взял нож двумя ладонями и чуть не выронил.
Он снова сказал что-то. Коротко. Двору, не мне.
Черпак зачерпнул полный ковш и поднёс к моим губам.
Я не буду это описывать. Не получится.
Скажу только, что вода была тёплая, отдавала глиной и была самым лучшим, что я пробовал за тридцать пять лет.
Я выпил один ковш, и ковш убрали.
Я потянулся за вторым — и Черпак отвёл руку.
Посмотрел на Спираль. Спираль качнул головой. Один раз, влево.
Мне дали ровно столько, сколько считалось правильным. Не сколько мне было нужно и не сколько я мог выпить — а сколько было положено человеку в моём положении.
Я стоял с ножом в руках, свободный, посреди двора, и держал во рту последний глоток, растягивая.
А Черпак тем временем достал из корзины глиняный брусочек.
Взял у Спирали печать.
И вдавил. Спираль в кресте.
Он сделал это медленно — медленнее, чем всем остальным, — и держал брусочек так, чтобы всем было видно. Потом положил его не в корзину, а отдельно, на плоский камень у сосудов.
И сказал, глядя на меня, несколько фраз.
Двор слушал очень внимательно.
Я не понял ни слова.
Но я видел, как он показал: на брусочек. На ковш, из которого я пил. На носилки, где лежал перевязанный мальчишка. На корзину, откуда достали еду для его сестры. И снова на брусочек.
Я стоял и смотрел, как этот сухой спокойный человек кладёт на камень мою жизнь, разложенную на позиции. Вода — раз.
Лечение мальчишки — два. За которое, между прочим, платил я.
Еда — три.
Нож, который мне вернули, а не отобрали, — четыре. Никто ничего не отбирал. Мне его дали, при всех, из своих рук, и теперь это была не моя вещь, а его подарок.
Арифметику я понимал. Арифметика была на камне.
Двор начал расходиться.
Девушка сидела возле брата и смотрела на меня через весь двор, и в её взгляде было слишком много всего сразу.
Она поднялась, подошла и, не глядя мне в лицо, сунула в руки свёрнутый кусок ткани — грубой, серой, с обтрёпанным краем.
Развернулась и ушла обратно к брату.
Я стоял голый посреди чужого двора, с ножом в одной руке и тряпкой в другой.
За этот день меня чуть не зарезали, связали, били, приволокли на верёвке и напоили с ложечки, и ни одной секунды со мной не обошлись как с гостем.
Меня приняли. Как принимают приблудную скотину: определили на довольствие, поставили на учёт и записали на кого-то, кто за неё отвечает.
Оставалось выяснить, на кого именно.
Я посмотрел на плоский камень у сосудов, где отдельно от всех лежал мой персональный брусочек с оттиском спирали в кресте.
Он лежал там очень уверенно.
Как будто собирался лежать долго.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.