Страница 18 из 171
Глава 8. Незнакомец
Отец-инспектор прибыл на третий день — в карете, что само по себе было заявкой. Лошади, упряжь с медными бляхами, кучер в ливрее. По местным меркам это был кортеж императора.
Я стоял у окна скриптория и смотрел, как карета въезжает в монастырские ворота. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от колонн ползли по брусчатке. Монахи выстроились во дворе — настоятель впереди, братия за ним. Даже куры, обычно разгуливавшие где попало, куда-то попрятались.
Первым из кареты вышел священник. Грузный мужчина, лет пятидесяти, в чёрной сутане с серебряным крестом на груди. Двигался он тяжело, опираясь на посох, и сразу начал что-то говорить настоятелю — громко, властно, размахивая свободной рукой.
За ним вышел слуга с баулом. За слугой — второй, со свёртком какой-то утвари.
А потом из кареты вышел он.
Я помню этот момент с фотографической точностью. Психометрия позволила мне пересмотреть его сотни раз за последнюю тысячу лет — так, будто я снова стою у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу.
Высокий. Худой. Серый плащ до земли — не крестьянский, не монашеский, не купеческий. Серый, как пепел, как предрассветный туман, как цвет, которого не должно быть в гардеробе обычного человека. Лицо — узкое, с резкими чертами, бледное настолько, что казалось фарфоровым. Волосы тёмные, зачёсаны назад. И глаза — светлые, почти бесцветные, с тем особым блеском, который замечаешь не сразу, но который, однажды замеченный, уже не забываешь.
Он не оглядывался по сторонам. Не искал взглядом встречающих. Он просто вышел из кареты, остановился посреди двора — и замер. Как статуя. Как человек, который привык ждать, а не действовать.
И его взгляд — медленно, но неотвратимо — скользнул по окнам монастыря. По моему окну.
Я отшатнулся.
Сердце забилось чаще. Ладони вспотели. Я стоял, прижавшись спиной к стене, и не мог понять, что со мной. Это был просто человек. Просто странный человек в сером плаще. Почему моя реакция — страх? Почему тело реагирует на него как на угрозу?
Современник во мне попытался взять управление: «Адреналин. Реакция "бей или беги". Срабатывает на незнакомые стимулы. Логично.»
Метагеймер — тот, который обычно спал, когда не было игровой механики, — произнёс коротко и ясно:
«Check. Perception + Alertness. Он не двигается как обычный человек. Заметь: ни одного лишнего движения. Ни поправления плаща, ни почёсывания носа, ни переминания с ноги на ногу. Полный контроль над телом. Так не стоят люди. Так стоят… статуи. Или хищники.»
Я заставил себя отклеиться от стены. Выглянул в окно ещё раз.
Незнакомец смотрел прямо на меня.
Не «в сторону окна» — прямо на меня. Наши взгляды встретились. И в этот момент — на долю секунды, на удар сердца — мне показалось, что воздух вокруг меня стал холоднее. Что тени в углах скриптория стали гуще. Что где-то на границе слышимости прозвучал шёпот — неразборчивый, далёкий, но адресованный мне.
Я отдёрнулся от окна. Сел за конторку. Открыл Псалтырь.
«Работать. Просто работать. Это просто человек. Странный, но человек. Прекрати выдумывать.»
Но работа не шла. Перо дрожало в руке.
Обряд освящения начался на следующее утро — на рассвете, как требовал чин.
Вся братия собралась в церкви. Свечи горели десятками — жёлтые, восковые, с треском и запахом мёда. Ладан плыл под сводами, густой и сладкий, от него першило в горле. Отец-инспектор стоял перед алтарём в полном облачении — золотое шитьё, епитрахиль, кадило в одной руке и кропило в другой.
Настоятель и монахи выстроились полукругом. Я стоял в заднем ряду — там, где тени от колонн скрадывали лица, — и пытался слиться со стеной. Молитвы я знал плохо, крестился невпопад и вообще чувствовал себя актёром, забывшим роль.
Но не молитвы занимали меня.
Справа от алтаря, в нише между двумя колоннами, стоял Незнакомец. Он не пел. Не крестился. Не кланялся. Просто стоял — неподвижный, как каменное изваяние, — и смотрел. Мимо алтаря, мимо священника, мимо монахов. Прямо на меня.
Весь обряд. Два часа.
Я пытался не смотреть в ответ. Пытался сосредоточиться на словах: «Asperges me, Domine, hyssopo et mundabor…» Окропи меня, Господи, иссопом, и буду чист. Но его взгляд пробивал любую концентрацию.
Это было физическое ощущение. Давление на затылок. Холодок вдоль позвоночника. Как будто кто-то трогал меня — но не рукой, а чем-то другим. Чем-то, у чего не было названия в моём прежнем словаре.
Современник попытался рационализировать: «Паранойя. Социальная тревожность. Ты в толпе, ты чужак, ты боишься, что тебя разоблачат. Естественно, ты придумываешь наблюдателя. Это защитный механизм психики.»
Но Метагеймер — впервые за долгое время — сказал коротко:
«Нет. Он смотрит. Не выдумка. Факт.»
Я стиснул зубы. Два часа. Я выдержал два часа этого взгляда. Когда обряд закончился и монахи начали расходиться, я вышел из церкви первым — почти бегом.
Мне нужен был воздух.
Во дворе было пусто. Все ушли в трапезную — после долгой службы полагался праздничный обед, пост отменялся. Но я не мог есть. Аппетит пропал ещё утром.
Я стоял у колодца и смотрел в чёрную воду.
— Хороший у тебя почерк.
Я вздрогнул и обернулся.
Он стоял в трёх шагах от меня — Незнакомец. Как он подошёл? Я не слышал шагов. Во дворе было тихо, и гравий под ногами должен был хрустеть. Но он стоял уже здесь — просто стоял, будто всегда здесь был.
— Вы… что-то сказали? — мой голос прозвучал глухо.
— Почерк. У тебя хороший почерк. — Его голос был тихим, вкрадчивым, почти ласковым. Без угрозы. Но почему-то от него холодело внутри. — Я видел твою работу в скриптории. Ты пишешь не как писец.
— А как?
— Как человек, который думает, когда пишет. Большинство писцов просто перерисовывают буквы. Копируют форму, не вникая в смысл. А ты… — Он сделал паузу, и его светлые глаза блеснули. — Ты вкладываешь понимание в каждую строчку.
Я молчал. Что тут ответишь? «Спасибо, я просто читаю то, что переписываю»? Слишком банально. «Я не такой, как они»? Слишком честно.
— Тебя не утомляет это место? — продолжил он. — Молитвы, тишина, запах воска, колокол каждые три часа. Ты — не монах. Что ты здесь делаешь?
— Работаю, — сказал я.
— Работаешь. — Он кивнул, как будто получил подтверждение давней гипотезе. — А что ты ищешь на самом деле?