Страница 19 из 171
Я открыл рот — и закрыл. Хотел сказать «ничего», но понял, что это не пройдёт. Этот человек — он чувствовал ложь. Я не знаю откуда, но я знал это так же точно, как знал, что вода в колодце холодная.
— Ответы, — сказал я.
— На какие вопросы?
— На все.
Он рассмеялся. Тихо, коротко — не насмешка, а скорее узнавание. «Я тоже так отвечал когда-то», — говорил его смех.
— Хороший ответ, — сказал он. — Ты мне нравишься, мальчик.
— Как вас зовут? — спросил я.
— Силас. — Он чуть наклонил голову. — Просто Силас. А тебя — Артур, я знаю. Я видел твоё имя в реестрах.
— Вы с отцом-инспектором?
— Я — сам по себе, — он снова улыбнулся. — Пока.
Он развернулся и пошёл — через двор, в сторону гостевого корпуса. Я смотрел ему вслед и вдруг понял: его шаги по-прежнему не издают звука. Гравий молчит. И тени вдоль стен, кажется, тянутся за ним.
Я потёр глаза. Усталость.
Когда я открыл глаза, двор был пуст.
Ночью я не спал.
Разговор с Силасом я перебрал в голове раз двадцать — каждое слово, каждую паузу, каждый жест. И чем больше я анализировал, тем меньше понимал. Это не был обычный разговор. Это была… проверка? Собеседование? Допрос?
«Что ты ищешь на самом деле?» — почему он спросил именно это? Почему не «откуда ты», не «кто твои родители», не «почему говоришь с акцентом»? Он спросил о смысле. О цели. О том, что лежит за поверхностью.
Как будто он знал, что поверхность — фальшивая.
Современник во мне пытался успокоить: «Он просто чудак. Средневековье полно странников, философов, алхимиков. Может, он из учёных — таких, как Герберт из Орийака, будущий папа Сильвестр. Он мог заметить арабские цифры в учётных книгах, заинтересоваться. Приехал посмотреть на писца, который знает математику. Естественно.»
Метагеймер не соглашался:
«Если бы это была игра, я бы сказал: он знает. Не в смысле "догадывается" — в смысле "обладает информацией". Он смотрел на меня так, будто читал мои статы на экране персонажа. Intelligence 4, Occult 3, Science 3. Откуда?»
Я ворочался на жёстком тюфяке. За окном выла собака — или волк? Здесь, у леса, разница была невелика.
«Что, если он — не человек?» — мелькнула мысль, и я тут же отбросил её. Но она вернулась. И ещё раз. И ещё.
«Если он не человек — то кто? Маг? Колдун? Демон? Вампир?»
Нет. Стоп. Вампиров нет. Я проверял. Восемнадцать лет. Никаких вампиров.
Но эти две ранки за ухом Августина…
«Мошкара. Болотный гнус. Летом здесь всё кишит насекомыми. Ты видел сотни таких укусов за свою жизнь. Перестань.»
Я закрыл глаза. Заснул только под утро.
И мне приснился сон. Не запомнил — только ощущение: нити. Много нитей. И кто-то плетёт их в узор, в котором я — центральный элемент.
Утром я узнал, что Силас уезжает.
Священник закончил обряд освящения — теперь он был уверен, что монастырь чист, — и собирался обратно в город. Карета стояла у ворот, лошади фыркали, слуги грузили баулы.
Я вышел во двор — посмотреть. Попрощаться? Нет. Просто… убедиться, что он уезжает.
Силас стоял у кареты. Тот же серый плащ, та же неподвижность, тот же взгляд. Он заметил меня — и кивнул. Просто кивнул. Как старый знакомый, с которым предстоит ещё не один разговор.
Я не ответил. Просто стоял и смотрел, как карета выезжает за ворота и скрывается за поворотом.
И только когда пыль осела на дороге, я понял, что всё это время не дышал.
В скрипторий я вернулся через час.
Сел за конторку. Открыл Псалтырь. Взял перо.
На полях, там, где ещё оставались слабые следы моих зачёркнутых записей о смертях Августина и Павла, я написал одно слово:
«Silentium?»
Тишина?
Я не знал, почему написал именно это. Слово вырвалось из-под пера само, как будто его диктовали.
Может быть, потому что «Silas» и «silentium» — почти одно и то же. Может быть, потому что он принёс с собой тишину — ту особую, звенящую тишину, которая бывает перед грозой. Перед чем-то важным.
Я смотрел на это слово — одно, на поля старого пергамента, — и пытался понять, вопрос это или утверждение.
Оглядываясь назад: я не знал тогда, что Силас приехал в монастырь специально ради меня. Не «заодно», не «по пути» — целенаправленно. Он узнал обо мне за несколько месяцев до этого — через Сеть, через шёпот других Малкавиан, через ту самую «аномалию», которую я представлял собой в ткани реальности. И тот разговор во дворе был не случайной встречей — это было собеседование.
Я прошёл его. Не знаю, насколько хорошо. Но достаточно, чтобы он принял решение.
Какое — я узнал позже. Уже под болотной луной, с его клыками у моего горла.
Но это случилось не сразу. Сначала были подарки.
Жизнь в монастыре вернулась в русло.
Смерти прекратились — так же внезапно, как начались. Никто больше не умирал с улыбкой. Никто не находил странных ранок за ухом. Монахи перестали шептаться о проклятиях и дьяволе. Даже брат Томас, который две недели не спал от страха, снова начал улыбаться за трапезой.
Лука вернулся к своей похлёбке. Настоятель — к своим реестрам. Я — к Псалтыри.
Но что-то изменилось. Не снаружи — внутри меня.
Я стал внимательнее. Острее. Каждый звук в ночи — я прислушивался. Каждая тень в углу — я всматривался. Каждый раз, проходя через монастырский двор, я бросал взгляд на то место у колодца, где стоял Силас.
Глупо? Возможно. Но я больше не мог просто «жить». Я ждал. Чего — не знал.
Продолжения.
Потому что теперь я был почти уверен: тот разговор не был последним.
Так и вышло.