Алихан. Медвежья кровь

Не ей.

Женщине, которой я не имел права отдавать.

Три дня.

Три дня я был – камнем. Не подходил к ней. Не смотрел. Не говорил — ничего, кроме медицинского: «Температура», «Пульс», «Терпимо». Ходил мимо её двери – и не останавливался. Не оставлял яблок. Не стоял в темноте. Не слушал её дыхание за стеной.

Загрузил себя работой. Укрепление постов. Встречи с союзниками – те немногие, кто ещё стоял рядом. Двое приехали из дальних сёл: старейшины, бородатые, с лицами, на которых войны прожили больше, чем они сами.

Говорили – о Хасане. О том, что он собирает силы. О том, что у него – федеральная крыша: кто-то в Москве, кто-то в погонах, кто-то, кому выгодна смена власти в горах. Говорили – и смотрели на меня вопросительно. «Ты – стоишь? Ты – выдержишь?» Я стоял. Выдерживал. Как всегда.

Параллельно – Расул. Он сделал ошибку. Маленькую. Ту, которую я ждал.

Вахид перехватил: Расул ходил к дальнему колодцу – тому, что за восточной стеной, где связь ловит лучше. Ходил – дважды за два дня.

Колодец – не его пост. Не его территория. Не его маршрут. У Расула не было причин там быть. Кроме одной.

Звонок.

Я не стал проверять. Не стал – пока. Пусть позвонит ещё раз. Пусть — расскажет Хасану что-нибудь ценное. Пусть – думает, что чисто. А я — запомню. Каждый шаг. Каждый звонок. Каждую секунду. И когда придёт время – положу перед ним всё. Как хирург кладёт перед пациентом снимок: «Вот – ваша болезнь. Вот – ваш приговор. Вот – вы».

И Расул увидит себя – моими глазами. И это будет страшнее любого ножа.

Вечером второго дня – Тимур. Мальчишка поправлялся: ходил, ел, начал улыбаться. Доктор сделала своё дело – как всегда, безупречно, без осечек. Тимур рассказывал: «Она говорит – через неделю можно бегать.

Командир, она – лучший врач, которого я видел. Она…» Он замолкал.

Краснел. Опускал глаза. Мальчишка – влюбился. Не как мужчина – как ребёнок, который впервые увидел кого-то, кто пахнет не порохом, а жизнью.

Я слушал. Молча. И думал: даже мальчишка – видит. Видит то, что я пытаюсь не видеть. Чувствует то, что я пытаюсь не чувствовать. Она — свет в доме, где жило только пламя. И каждый – тянулся. Ибрагим.

Тимур. Старая Петимат. Зарема. Женщины у колодца. Все – тянулись. К ней. К теплу, которое она излучала – не сознательно, не намеренно, просто – потому что была. Потому что умела.

А я – отталкивал. Потому что тоже – умел. Отталкивать – было моей суперспособностью. Моей защитой. Моим проклятием.

Врал.

Я останавливался. Каждую ночь. На секунду. На проклятую, бесконечную секунду – у её двери, в темноте, с бешеным сердцем и стиснутыми кулаками. Останавливался – и уходил. Потому что если войду – не выйду. Потому что если коснусь – не отпущу. Потому что я знал себя.

Знал – как знал свои двести шесть костей, которые учил в двенадцать лет. Я – не умею наполовину. Не умею «немножко». Не умею – коснуться и убрать руку. Если я коснусь – я возьму. Всё. Целиком. Без остатка.

Как беру всё в жизни – территорию, власть, людей. Жадно. Полностью.

Навсегда.

И она – не заслуживала этого. Не заслуживала – быть взятой. Как территория. Как ресурс. Как всё, к чему я прикасался.

Она заслуживала – быть выбранной. Свободно. Без клетки, без замка, без автоматов за дверью. Выбранной – человеком, а не волком. Человеком, которым я – не был.

И потому – камень. Потому – стена. Потому – три дня тишины, от которой я сходил с ума медленнее, чем от четырёх пуль.

На четвёртый день – она пришла.

Не на перевязку. Вечером. Без сумки. Без бинтов. Без маски.

Стояла в дверях моего кабинета. В его – моей – футболке, которая была ей велика и свисала с плеча, открывая ключицу. Волосы – отросшие, тёмные, убранные за уши. Лицо – бледное, с тенями под глазами.

И глаза – злые.

– Определись, – сказала она. Тихо. Как скальпель – тихо входит в ткань.

– В чём?

– Во мне. В себе. Во всём этом. – Она обвела рукой – кабинет, стены, мир. – Три дня ты смотришь сквозь меня. Как будто меня нет. Как будто я – стена. Предмет. Инвентарь.

– Ты – врач. Я – пациент. Этого достаточно.

– Вчера было «достаточно» – а позавчера ты говорил мне, что хотел стать врачом. Позавчера ты снял с себя куртку, потому что я мёрзла.

Позавчера твои пальцы были на моей руке. Три секунды. Я считала.

Она считала. Как хирург. Как я – считал её пульс.

– Это была ошибка, – сказал я. Ровно. Мёртво. Как зачитываю приговор.

– Ошибка. – Она повторила слово. Попробовала на вкус. Выплюнула. — Ошибка – это когда ты промахиваешься. А ты – не промахнулся. Ты — попал. Точно. В цель. И теперь – прячешься.

– Я не прячусь.

– Прячешься. За своей стеной. За своим «доктор». За своей свадьбой.

Свадьба. Она знала. Конечно знала. В этом доме – стены тонкие. Шёпот – громкий. Женщины говорили. Марьям приезжает. Ткани. Шёлк. Золото.

Невеста.

– Марьям – мой альянс, – сказал я. И ненавидел себя за это слово.

«Альянс». Как будто Марьям – не человек. Как будто она – функция, как все вокруг меня. Как я делал из каждого – функцию. Чтобы не чувствовать. Чтобы не болело.

– Марьям – живой человек, – сказала она. Тихо. Без злости. С чем-то похожим на боль. – Она тебя любит. Я видела. Она смотрит на тебя – как на бога. И ты – женишься на ней. Это – правильно. Это – «как должно». Я понимаю.

Она понимала. И от этого – от того, что она понимала, от того, что не кричала, не обвиняла, не закатывала истерику, а стояла и говорила — ровно, по-хирургически, вскрывая меня слово за словом, – мне было хуже, чем от любого крика. Потому что крик – можно заглушить. А правду, произнесённую тихим голосом в тихом кабинете, – нечем.

– Ты не любишь её, – сказала она. Не вопрос. Констатация. Диагноз, который ставят, глядя в снимок. – Я – врач. Я вижу. Когда она рядом – ты мёртвый. Когда она уходит – ты даже не замечаешь. Ты дышишь ровнее, когда её нет. И – не дышишь, когда я меняю тебе повязку.

Думаешь, я не вижу? Думаешь, я не считаю твой пульс – каждый день, два раза в день? Семьдесят два – когда я вхожу. Девяносто четыре – когда касаюсь. Я – считаю, Алихан. Это – моя работа.

Она назвала меня по имени. Впервые. И от её «Алихан» – произнесённого так, как она произносила диагнозы – точно, безжалостно, без анестезии – у меня перехватило дыхание. Как удар под дых. Как выстрел, которого не ждёшь.

Пауза.

– Но определись. Я – или вещь, или человек. И днём тоже.