Алихан. Медвежья кровь

Я смотрел на неё. На женщину, которая стояла в дверях моего кабинета и требовала от меня того, чего не требовал никто – за всю мою жизнь.

Определённости. Честности. Ответа на вопрос, от которого я бегал – как волк от огня.

Она не просила – остаться. Не требовала – выбрать её. Не умоляла, не плакала, не манипулировала. Она просила – определиться. Кто она для меня. Предмет или человек. Доктор или Людмила. Стена или дверь.

Я молчал.

Не потому что не знал ответа. Знал. Тело знало – раньше головы. Сердце – раньше рассудка. Всё знало. И именно поэтому – молчал. Потому что ответ – разрушит всё. Альянс. Свадьбу. Стену. Бетон. Пустоту, в которой я жил шестнадцать лет.

Она ждала.

Я молчал.

Она кивнула. Медленно. Как кивают – когда понимают. Когда молчание — и есть ответ.

– Ясно, – сказала она.

Повернулась. Пошла к двери.

– Людмила.

Она остановилась. Не обернулась.

Второй раз. Я назвал её по имени – второй раз. И каждый раз – это было как резать по живому. Три слога, которые рвали мою стену изнутри.

– Я не знаю, – сказал я. И это было – самое честное, что я произнёс за всю свою жизнь. Честнее, чем любой приказ. Честнее, чем любая клятва. Потому что признать «я не знаю» – для человека, который всегда знал, который всегда решал, который всегда был ответом для всех – это не слабость. Это – обрыв. Свободное падение. Без парашюта.

– Я не знаю, – повторил я. – Кто ты. Что ты. Что – это. Я не знаю. И от этого незнания мне хуже, чем от четырёх пуль.

Она стояла спиной. Не двигалась. Я видел – её плечи. Напряжённые. Как перед операцией. Как перед разрезом.

– Это – не ответ, – сказала она. Тихо.

– Это – единственный честный.

Пауза. Долгая. Как анестезия – медленная, глубокая, от которой немеешь.

Она ушла.

Я остался. За столом. Перед картой. С красными кнопками мёртвых и чёрными – живых. И с одной кнопкой, которой не было на карте, — невидимой, неназванной, горящей где-то между рёбрами.

Через три дня – Марьям. Шёлк. Золото. «Как должно».

А за стеной – Людмила. Йод. Кровь. «Определись».

И я – между. Как на серпантине ночью. Без фар. Без дороги. Без ответа.

Я сидел за столом и думал о руках. О своих – которые убивали. О её — которые спасали. О руках Марьям – мягких, тёплых, которые тянулись ко мне и находили пустоту. Три пары рук. Три мира. И мои – в центре.

Грязные. Окровавленные. Не умеющие ни держать, ни отпускать.

Мать говорила во сне: «Положи». Людмила говорила наяву: «Определись».

Марьям говорила по телефону: «Я буду рядом».

Три женщины. Три голоса. И я – мужчина, который слышал все три – и не мог ответить ни одному.

Потому что ответ требовал того, чего у меня не было. Или было – но так глубоко, под таким слоем бетона и крови, что добраться – значило разрушить всё, на чём я стоял.

С единственной честной фразой, которая ничего не решала и всё — меняла: «Я не знаю».