Алихан. Медвежья кровь

Глава 14

Алихан

Я проснулся с её запахом на коже.

Не её – моей куртки. Куртки, которую я отдал ей вчера ночью, в машине, на горной дороге, потому что она дрожала. Потому что её зубы стучали.

Потому что я не мог – физически, животно, на уровне инстинкта — слушать, как дрожит женщина рядом со мной, и не сделать ничего.

Она вернула куртку утром. Молча. Положила на перила крыльца. Аккуратно, сложенную. Как возвращают чужое – с благодарностью, которую не произносят вслух.

Куртка пахла ею. Йодом. Чем-то медицинским. И чем-то – не медицинским.

Тёплым. Женским. Тем запахом, который не объяснишь химией и от которого сводит скулы.

Я надел куртку. И ходил в ней весь день. И каждый раз, когда ветер шевелил ткань – её запах поднимался, как дым, и бил в нос, и я проклинал себя за то, что не постирал. За то, что не снял. За то, что вдыхал – глубоко, жадно, как наркоман, который знает, что это его убьёт, – и не мог остановиться.

Хватит.

Я сказал себе это утром. Повторил – днём. Вдолбил – вечером. Хватит.

Стоп. Черта. Граница, которую нельзя пересекать.

Вчера – я перешёл. Пальцы – на её руке. Три секунды. Подушечки — на её коже. Пульс – её, бешеный, горячий, под моими пальцами. И её глаза – в зелёном свете приборной панели – расширенные, тёмные, с тем выражением, которое мужчина читает без перевода. На любом языке. В любом свете. В любой темноте.

Она не убрала руку.

И это – хуже всего. Если бы убрала – я бы знал: граница. Стена. Нет.

Можно – жить дальше. Можно – запереть дверь и залить бетоном. Но она – не убрала. Она – оставила свою руку под моими пальцами. И её пульс сказал мне то, что её губы никогда не скажут.

Хватит.

Потому что Марьям – приезжала через три дня. С портнихой. С тканями. С родственницами, которые будут обсуждать платье, кольца, приданое.

Свадьба – через две недели. Ваха – подтвердил. Люди – готовились.

Бараны – куплены. Мулла – приглашён. Всё – шло к тому, к чему должно было идти. К «как должно».

А я – носил куртку, пропахшую чужой женщиной, и не мог заставить себя её снять.

Утром – я принял решение. Не головой – позвоночником. Тем местом, где живут не мысли, а рефлексы. Тем, которое знает раньше, чем ты подумаешь.

Отойти.

Убрать. Вырезать. Как опухоль – по краю, чтобы не осталось ни клетки.

Ни одной мысли. Ни одного взгляда. Ни одного прикосновения. Вернуть её – в категорию «доктор». Функция. Инструмент. Ценность. Не человек. Не женщина. Не Людмила.

Доктор.

Я умел это. Умел – отключать. Как рубильник. Щёлк – и темнота. Я делал это с людьми всю жизнь. Подпускал – и отрезал. Не жестоко.

Хирургически. Чисто. Без крови. Человек приходил утром – и видел другого Алихана. Холодного. Далёкого. Того, который смотрит сквозь и не видит.

Я включил этого Алихана.

Утро. Перевязка. Она пришла – как каждый день. С сумкой, с бинтами, с руками, которые пахли мылом и йодом. Села рядом. Начала снимать повязку с бедра – аккуратно, слой за слоем. Её пальцы – на моей коже.

Привычные, профессиональные, точные.

Я не посмотрел на неё.

Смотрел в стену. В точку. В ничего. Лицо – камень. Глаза – пустые.

Тот самый взгляд, от которого мои люди бледнели.

Она заметила. Сразу. Потому что хирурги замечают изменения – в тканях, в пульсе, в лицах. Это их работа – видеть то, что другие не видят.

– Температура? – спросила она. Как всегда. Профессионально.

– Нормальная.

– Пульс?

– Нормальный.

– Боль?

– Терпимо.

Три слова. Три стены. Три замка, которые я повесил за ночь.

Она промыла рану. Наложила повязку. Молча. Быстро. Без лишних касаний – раньше её пальцы задерживались на секунду дольше, чем нужно. Я замечал. Каждый раз. Каждую лишнюю секунду. Сегодня – нет. Сегодня — строго по хронометру.

Она тоже – переключилась.

Два рубильника. Два щелчка. Две темноты.

– Швы – чистые, – сказала она. Встала. Собрала инструменты. — Бедро – ещё неделя. Бок – стабильно. Плечо – можете начинать разрабатывать. Осторожно.

– Хорошо.

Она пошла к двери. И – остановилась. Как вчера – на пороге кабинета.

Как всегда – на границе. На той черте, за которой начинается территория слов, которые нельзя произносить.

Не обернулась. Спина – прямая. Плечи – развёрнуты. Военная выправка.

Стена.

Ушла.

И я – выдохнул. Длинно. Как после апноэ. Как человек, который задерживал дыхание и наконец – отпустил.

Так – правильно. Так – нужно. Так – выживают.

День прошёл в работе. Посты. Приказы. Разведка – Вахид доложил: склад Хасана сожжён. Дотла. Шесть человек охраны – разбежались. Хасан – в ярости. Хорошо. Пусть ярится. Пусть делает ошибки. Ярость – враг стратегии. А я – терпеливый.

Расул – нервничал. Ещё заметнее. Ходил по двору – быстро, с руками в карманах. Курил одну за одной. Не здоровался – раньше здоровался, каждый раз, навязчиво, как собака, которая лижет руку. Теперь — проходил мимо. Опускал глаза.

Он знал, что я знаю. Или – догадывался. Или – просто боялся, потому что у страха – свой нюх. Страх чует опасность раньше, чем мозг её осознаёт.

Пусть боится. Страх – ошибается. А ошибки – следы.

Вечером – Марьям позвонила. Голос – звонкий, девичий, с той радостью, от которой сводило зубы.

– Алихан, мы приедем в четверг. Три дня. Я привезу ткани – ты не видел, какой шёлк! Белый. С золотом. Как в сказке.

Как в сказке. Она жила в сказке. В своей – тёплой, золотой, с белым шёлком и счастливым концом. А я жил – в другой. Где шёлком зашивают печень, а золото – это гильзы.

– Хорошо, Марьям.

– Ты рад?

Пауза. Длинная. Такая длинная, что она – услышала. Пустоту. Тишину.

Отсутствие.

– Конечно, – сказал я.

– Ты устал. Я слышу. Отдохни. Через три дня – я буду рядом.

Она повесила трубку. И от её «я буду рядом» – от этих четырёх слов, произнесённых с такой верой, с таким теплом, с таким абсолютным, непоколебимым убеждением, что она – нужна, что она – любима, что всё – будет, – у меня скрутило внутри. Не от нежности. От вины.

Вина – чувство, которое я считал мёртвым. Как всё остальное. Но оказалось – нет. Вина – живучая тварь. Она прячется глубоко, под бетоном, под пустотой, под «мне всё равно». И вылезает – когда ты менее всего ожидаешь. Когда девочка с голосом колокольчика говорит «я буду рядом» – и ты знаешь, что рядом с тобой ей – опасно. Не физически. Хуже. Ты опасен для неё – потому что не можешь дать ей того, что она заслуживает. Потому что то, что у тебя внутри, – отдано.