Страница 93 из 122
— Очень просто, мама. Я, знаешь ли, прекрасно осведомлен, насколько ты можешь быть заботливой, — последнее слово я просто выплюнул ей в лицо.
Не удержался, знаю. И нет, это не было местью или отголоском прошлых обид. Это была простая и уродливая констатация факта. Не более.
Мать же в ответ лишь открывала и закрывала рот, как глупая рыбина. Моргала накрашенными ресницами. Силилась что-то сказать, но мне было уже не до нее. Я повернулся к отцу и коротко поведал о том, как идут дела у Насти. Не знаю, интересно ли вообще было этим двоим, что происходило с моей женой, но я просто сделал это.
На остальное мне было уже плевать.
Что было после?
Ну, моей матери было жизненно необходимо быть центром всеобщего внимания. Какая там Настя? Вы о чем вообще? Какая, к черту, эмболия околоплодными водами? У нее там была своя атмосфера. И все должны были эпично просраться, но сделать так, как она хочет.
Ей была нужна новая игрушка любой ценой.
Она все-таки начала размахивать руками и имитировать повышение давления, предобморочное состояние и прочую забористую бабскую хуету. Я этим давно не впечатлялся. Слишком хорошо знал эту самовлюбленную згоистическую женщину. А вот отца в который раз прорвало. Хотя не думаю, что он реально о ней волновался. Скорее, она просто феерически его заебала. Недаром же он околачивался на работе триста шестьдесят четыре дня в году с утра и до позднего вечера.
Вот и теперь перспектива дальнейшего выноса мозга как никогда маячила перед ним во всей своей безобразной красе.
Сразу после, как госпоже Панариной выдали убойную дозу успокоительного, мой папаша попытался меня обработать и дожать. Мол, ну как же так? Это же твоя мать. Ко-ко-ко...
А я вежливо попросил его отвалить.
Каков неутешительный итог? Меня наградили очередным «почетным» титулом:
— Я просто хотела помочь, Сережа! От чистого сердца! Мы же семья!
— Какая-то точечная у тебя тревога, мама...
— Ты жестокое чудовище! — очень натураллистично всхлипывала и подвывала мать, кося на отца и фиксируя, насколько еще можно прогнать всех под себя.
Я же только кивнул и коротко зафиналил эту милую семейную драму:
— Спасибо за комплимент, мама.
Конечно, она притащалась в клинику уже на следующий день. И продолжала исправно делать это, воркуя с Кирой под моим зорким присмотром. И вела себя почти прилично, лишь единожды фыркнув и сказав, что дочь мы назвали просто ужасно:
— Кира! Что за имя вообще такое? Плебейское же совершенно. Не могли дать что-то более утонченное и элегантное? Елизавета! Екатерина! Александра! София на худой конец! Но нет же...
— Не вздумай что-то подобное ляпнуть Насте, поняла?
— Каким же невыносимым ты стал, Сережа! — возмущенно зашипела она, а я лишь жестко усмехнулся.
— Да, именно так оно и бывает, мама. Людям категорически не нравится, когда с ними начинаешь вести себя точно так же, как они с тобой.
Примерно в таком напряженном ключе минула еще одна неделя. Хотя не сказал бы, что печали моей дражайшей матушки меня как-то особенно волновали. Она рвалась заменить Кире мать. Я же день за днем планомерно ставил ее на место. Жестко. Ультимативно. И совершенно не жалея ее хрупкую душевную организацию.
Мне было глубоко фиолетово на все, кроме жены и новорожденной дочери.
А выдохнул я только тогда, когда мне сообщили, что Настю наконец-то вывели из медикаментозной комы. Она пришла в себя и была готова переехать в стационар.
Где я смог бы ее увидеть...
Сергей
Мотор за ребрами снова забарахлил. Но я уже настолько привык к этому рваному, захлебывающемуся кровью биению, что совсем не обратил на него никакого внимания. Подумаешь, почти схлопотал сердечный приступ? Ну и что?
Живой же...
Но реальность перестала казаться мне одним сплошным уродливым черно-белым пятном. И в конце пресловутого тоннеля вдруг забрезжил яркий солнечный свет. Еще вчера я пер вперед в кромешной темноте. А теперь получил карту выхода из адского лабиринта.
Интересно, за что?
Или это дань Насте в кой-то веки?
Я этого не знал...
Но сейчас, когда я стоял перед реанимационной палатой, в которой лежала моя жена, я давал себе лишь одну установку: неважно, кому был выдан этот билет в счастье, Насте или мне — я не могу его похерить. В этот раз я обязан все сделать правильно.
Просто потому, что обещал это. В первую очередь — самому себе.
Я нервничал. Ладони вспотели. Конечности стали ватными и непослушными. Дыхание сбилось. А затем вовсе перешло на гипервентиляцию легких. Такое странное ощущение. Такое живое. Опьяняющее...
И я толкнул дверь.
Но вновь растерялся. Как и в каждый раз, когда смотрел на нее из стерильного бокса через стеклянное ограждение. Настя лежала на больничной койке такая хрупкая, почти эфемерная. Казалось, коснусь ее, и она рассыплется. Бледная до синевы, с темными кругами под глазами, с желто-фиолетовыми кровоподтеками.
Словно бы ее кто-то жестоко избил.
Я сделал шаг в палату и замер. Настя не вздрогнула, когда за моей спиной с тихим щелчком закрылась дверь. Она слепо смотрела в окно, чуть нахмурившись и покусывая потрескавшиеся губы.
— У меня так сильно болит голова, знаешь? Кажется, что еще чуть-чуть и она просто лопнет, — прошелестела она едва слышно и наконец-то повернулась ко мне. Медленно и осторожно, чуть щурясь от тусклого февральского солнца.
Я ринулся к ней, но у кровати замер, в нерешительности, не зная, как быть и что делать дальше. Как-то внезапно оробел, впервые с коротких штанчиков чувствуя себя до жути неуверенно. Огляделся. Сел на стул рядом с ней.
Тяжело вздохнул.
А затем все-таки протянул руку и подхватил ее невесомую ладошку. Максимально осторожно переплел наши пальцы. А там уж не выдержал и прижался губами к ее тонкому запястью, чувствуя, как меня изнутри взрывают эмоции.
И боль.
— Настя...
Она не дала мне закончить мысль. И я ее тут же потерял.
— Наша дочь, Сереж? Где она? Она родилась?
— Да...
— Я ничего не помню, — ударила она себя по виску тыльной стороной ладошки и всхлипнула. — Скажи, что мне не врут и она в порядке!
— Тебе не врут, — сглотнул я горький ком в горле, пытаясь говорить уверенно и ровно.
— Силюсь вспомнить, а в голове пустота, — ее подбородок задрожал, и Настя посмотрела на меня с упреком. — Почему я ничего не помню, Сережа?
Ее голубые глаза, еще воспаленные и больные, расширились в страхе. Пальцы вцепились мне в руку. Ее взгляд забегал туда-сюда, и жена задышала учащенно. Ее веки разбухли от слез. А мне стало так ее жаль.
До ломоты за ребрами!
— Не плачь, малышка, — подался я к ней ближе и аккуратно прижал девушку к себе, стараясь говорить без внутреннего надрыва и уверенно. Передать ей хоть бы толику своей силы.
— Мне страшно, Сереж. В голове все перепуталось. И мысли кипят в черепной коробке такие странные. То злость. То отчаяние. То надежда глупая. То ужас, что все вы просто тянете время! Я лежу тут уже два часа. Два, ты понимаешь? И все это время меня кормят байками из склепа, почему я не могу увидеть свою дочь. А мне плевать на все! Покажите мне ее! Иначе клянусь, я разнесу эту клинику к чертовой матери, ясно?
— Ясно, детка, — улыбнулся я, поражаясь силе духа этой хрупкой девушки.