У тебя нет выбора

— Боже, какой же он дебил, — потерла я устало веки.

— Разные разговоры ходят, Тась.

— Например? — нахмурилась я.

— Например, его друзья уверяют, что эта девушка, что была с ним в тачке при аварии, сама к нему на хвост в каком-то клубе упала. Потом давай работу прибыльную предлагать. Парни Максу говорили, что дело — дрянь. Но Харитонов слишком быстро подсел на денежную иглу от своего «папика» и не хотел расставаться с сытой жизнью. Короче, клонул быстро. А теперь менты шьют срок только ему одному, а эта девчонка будто бы вообще не при делах.

— Мимокродил? — проскрипела я, как-то слишком быстро складывая в голове ужасающий по своим масштабам пазл.

— Да кто теперь разберет? Вон, у Чикатило тоже все родные и близкие думали, что он мамкин пирожок. Возможно, что с Максом такая же история. Я тебе ведь сразу говорила, что он как человек — дерьмо! Иначе бы не продался и тебя не предал, Тась. Так что, не знаю. Сам или нет он оказался в том месте, где сейчас сидит, но так ему и надо! Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Да, это правда.

Кусок от той же сырной булки, что скормил Харитонов, мне и предлагал Панарин. Да только я его не съела, в отличие от некоторых. Да, оказалась в жопе, но хотя бы не в изоляторе временного содержания, как мой бывший.

— Ты когда вернешься, Тась?

— Когда он оставит меня в покое.

— А если не оставить? — ударила мне по нервам самым болезненным вопросом Арямкина, но я от него лишь отмахнулась.

— Куда он денется, Кать? Ничто не вечно под луной.

Сказала, но почему-то сама себе не поверила. Будто бы предчувствие меня какое-то душило. И то, что Сергей все эти две недели никак не давал о себе знать, тоже лишь выматывало меня нещадно. Я не верила в то, что он вдруг отвалился, как обрыдлая бородавка. Я каждый день проживала, как на пороховой бочке.

И не зря.

Он объявился ровно через две недели. Внезапно. Незаметно. Я даже сориентироваться не успела, хлопоча на кухне, а он уже вошел в ограду, а затем и в дом. С огромным веником роз наперевес и увесистым пакетом. Сел напротив меня за шаткий стол и на скрипучий табурет, оглядел устало, а затем улыбнулся.

— Привет, Настя.

Я молча на него смотрела. Равнодушно. В упор. И ждала. Ждала, что он скажет и когда снова оставит меня одну.

— Эксперименты ставишь?

Я дернула подбородком и отвернулась, давая ему понять, что его общество мне максимально неприятно.

— Я полагал, что уход в академ — это все, что ты придумала, чтобы от меня избавиться, но нет. Ты, смотри, еще и голодом решила себя заморить, да? Уже светишься вся — кожа да кости.

Да, я похудела. Сильно. Килограмм на пять точно. На нервняке и переживаниях о своей дальнейшей судьбе. Захлебываясь отчаянием и не понимая, куда бежать. У кого просить помощи?

— Думаешь, это сработает?

— Чего тебе надо? — скривилась я.

— Я скучал, — как-то вымученно выдохнул он, а мне смешно стало.

Вот и все трудности у человека. Скучал он, бедненький. Что ж не сдох от тоски, а? Вот было бы чудесно.

— Убирайся из моего дома!

— То есть мозгов у тебя не прибавилось за прошедшее время, так? Все бунтуешь и кидаешься на амбразуры? Честно сказать, я разочарован, Настя. Я думал, что ты в этой захудалой халупе все же как-то придешь к логическим выводам, что так жить нельзя. Уж точно не с твоими вводными данными.

— Да пошел ты, Панарин! Я вынуждена от тебя прятаться! Как ты не понимаешь, что я лучше здесь гнить буду, чем в твоем рабстве?

— Супер! Гнить — отличное слово ты подобрала. Очень подходящее слово. Потому что давай кое-что проясним на берегу, Настенька. Ты не против? Так вот, у тебя нет другого выбора, кроме как быть со мной. Ты не найдешь тут работу. Ее просто никто тебе не даст. Понимаешь, о чем я? То есть, гнить — это как бы не в переносном смысле будет.

— Ты сам себе не противен?

— Нет, — снова легко улыбнулся он.

— Боже, меня от тебя тошнит.

— Это временно, — пожал он плечами. — Ты мне еще потом спасибо скажешь, что я тебя из этой дыры вытащил, отряхнул и на путь праведный наставил.

— Я не стану твоей подстилкой! — зарычала я. — Хоть что делай!

— Ты уверена, что именно этого хочешь, Настя?

— Я хочу, чтобы ты пошел на хер из этого дома, Сережа!

— Короче, рановато я вернулся, — хлопнул он себя по коленям и встал на ноги. — Не дожал. Ладно. Давай так, я дам тебе еще немного времени, чтобы ты решила все правильно. Сама. А потом я вернусь, и ты мне скажешь, что наконец-то все хорошенько обдумала и все поняла. И что больше отжигать не планируешь. А я, так уж и быть, не начну отжигать в ответ, моя хорошая.

— Угрожаешь?

— Подталкиваю тебя к свету. — подмигнул он мне.

А затем выложил перед мой аттестационный лист, на котором значилось, что ни в какой академии я не ушла, а успешно закрыла летнюю сессию на отлично, тем самым благополучно переведясь на третий курс.

Настя

Я в полнейшей прострации таращилась на этот злосчастный документ, чувствуя себя подопытной крысой, которую усадили в клетку и принялись ставить один за другим беспощадные эксперименты. Это было такое чудовищное ощущение беспомощности.

И сколько бы я ни пищала жалобно, никто не собирался меня отпускать. Вроде бы давали иллюзию свободы на краткий миг и снова ее отбирали, жестоко улыбаясь в лицо и повторяя, что у меня нет выбора, кроме как прогнуться.

Списать свои желания и планы на жизнь в унитаз ради чужой прихоти.

Вот и сейчас...

Панарин вроде бы дошел до входной двери, зловеще скрипя половицами. А в следующее мгновение замер. Словно бы раздумывал, что бы еще такое мерзкое и подлое со мной сотворить. И придумал!

Развернулся и стремительно двинул ко мне. А мне в моменте так страшно стало. Холодная, липкая волна паники прокатилась по позвоночнику и осела свинцовой тяжестью в ногах, парализуя и не давая возможности двинуться с места. Мне только и осталось, что сидеть и молча смотреть на то, как он ко мне приближался.

Как глядел в самую душу своими янтарными глазищами.

Как его руки беспардонно тянулись ко мне и потащили на себя. Как усадили на стол. Как обхватили за щеки так, чтобы я даже не могла дернуться из этого жесткой схватки.

А дальше...

Он!

Горячий. Слишком горячий. Он вдавил меня в себя, не обращая внимания на мои трепыхания, и на попытки высвободится. На протестующий вопль прежде, чем он совершил надо мной очередной акт насилия. Ибо ему было абсолютно безразлично то, хочу ли я всего этого или нет.

Плевать!

Он укутал меня в свою тяжелую энергетику и в жар, как в удушливое ватное одеяло, от которого не продохнуть. И заставил гореть, как в лихорадке, от примитивного желания вырваться. Я стучала по его груди кулаками. Я сучила ногами и выгибалась. Я пыталась клацнуть зубами и оттяпать тем самым его губы, чтобы они никогда более не смели ко мне прикасаться.

Но проиграла.

Куда мне, маленькой и хрупкой было тягаться с таким боровом? Я с самого начала была обречена на очередное издевательство.

Мои рецепторы завизжали, оглушая меня изнутри.

Это запах Панарина вдарил по ним отбойным молотком.

Боже, как же я его ненавидела. Чистый, дорогой, с горьковатой ноткой перца и еще чего-то такого теплого. Обманчивого. Слишком сладкого и бархатистого. И я задыхалась от него, как от Циклона Б, который медленно поникал мне под кожу, убивая...