Страница 48 из 122
И он не говорил. Не мог сам есть, пить и ходить в туалет. Плохо понимал то, что ему говорили, и плакал, когда сиделка принималась разминать ему конечности.
На вид он будто бы постарел лет на десять. Усох. Осунулся. И отдалился от меня на целую вечность.
— Вы же сказали, что поводов для паники нет, — с упреком и заходясь лающим кашлем, предъявила я Галине.
Но та лишь опустила глаза в пол и развели руками.
— Нужно время, Настя. И качественная реабилитация. Обещаю, мы поставим вашего папу на ноги и вернем его к нормальной жизни. Вот увидите. Надо просто немного потерпеть.
И я ей поверила, тиская в своих руках холодную и, казалось бы, безжизненную ладонь отца.
А на следующее утро его не стало.
Он ушел тихо. Во сне. Оставляя меня в этом жестоком мире совсем одну...
Настя
Разум погрузился в какой-то вязкий, жуткий ступор.
Я вообще не понимала, за что мне схватиться, чтобы удержаться в этой раскрутившейся, словно центрифуга, реальности. Все будто бы покрылось серой, промозглой пеленой, а я сама двигалась в тумане, не видя точек для опоры.
Как?
Почему?
Ведь все было нормально. А нормально ли?
— Почему вы не оставили его в стационаре под наблюдением врачей, в доступе к необходимым медикаментам? Почему увезли? Почему? Почему...? — снова и снова пыталась я Галину, но она только безучастно смотрела на меня немигающим взглядом и разводила руками.
— Да не было у них там места, Настя! Принять могли только по угрозе жизни, а ее не наблюдалось. Андрей был стабилен. Тяжелый, да. Но не более! А у них там очередь с инфарктниками и геморрагическими инсультниками. Не могла же я его там в коридоре бросить? Нас и так в приемнике ночь поддержали, что мало приятного. Сергей Александрович из Москвы отмашку дал, чтобы купили место за любые деньги, но его физически не было. Не могли мы кого-то с койко-места выбросить на улицу и Андрея туда положить. Понимаете вы, или нет?
Так вот, значит, как? Панарин все знал и намеренно затянул всем рты, дабы я не дала сюда деру в панике и не порушила его священные планы склонить меня в горизонтальную плоскость, чтобы трахать.
Трахать, пока мой отец умирает!
Это дно...
— Да что уж тут непонятного..., — прохрипела я и закашлялась до слез.
— Он бы ушел там никому не нужный, Настя. А так хоть дома, в своих стенах. Вскрытие покажет, там инфаркт, скорее всего, и кардиогенный шок. Хотя так, хоть так шансов у вашего отца не было.
— Зачем вы так говорите?
— А как мне говорить? Врать вам? Думаете, что к нему бы ночью с поста санитарка прибежала и откачала его? Это вам обычный стационар, а не какой-то крутой сосудистый центр. Перестаньте, пожалуйста, меня обвинять почем зря. Здесь нет ваших врагов, так что, не нужно непрозрачно намекать на то, что я что-то там усугубила. Я хотела, как лучше.
— А получилось, как всегда...
Долбанная жизнь.
Но Галина была права. Отец скончался от инфаркта миокарда.
А дальше было столько хлопот. Столько всего, а я будто бы с каждой минутой только больше сдавала. Сначала списывала излишнюю слабость на стресс и горе. Отмахивалась от кашля, который становился все страшнее и запущеннее. Дошло до того, что каждый вдох начал отдаваться тупой, ноющей болью в груди.
Я думала, это пройдет.
Но с каждым днем становилось только хуже. Температура подымалась незаметно, пока не достигла отметки в тридцать девять градусов и продолжила расти. Еще и голова раскалывалась так, что даже тусклый свет прикроватной лампы нещадно резал воспаленные глаза.
Я пыталась держаться. Пила какие-то снадобья, компотики на аспирине и все больше чая, неспособная уже толком ни на что. Даже на возмущение, потому что подготовкой к похоронам фактически занималась Галина.
Ее отчеты я слушала в полубреду, не в силах банально выказать возмущение:
— Место на кладбище сегодня получили. Самое лучшее, Настя. Гроб тоже заказала и оплатила. Из дуба! Его завтра из Омска доставят вместе с похоронным костюмом. Тело из морга привезут уже намытое, мороки не будет. По поминкам и всем остальным вопросам я тоже все улажу сама. Фотокарточку Андрея на временный крест я выбрала из альбома, что лежал на антресолях. Ограда будет, не переживайте. И памятник, чтобы на следующий год поставить, тоже! Мраморный! Ваш Сергей Александрович приказал ни на чем не экономить.
Как я от этих разговоров умом не тронулась? Не знаю...
И больше меня трогало даже не их наличие в моей жизни. Нет! А то, что всем этим из далекой Москвы руководил Панарин, спокойно дожидаясь, когда все закончится и меня можно будет выдернуть обратно, чтобы мучить в свое удовольствие, пока не надоест.
И нет, не прониклась его показным участием. Для него это все — копейки и минимум усилий. И то лишь для того, чтобы произвести на меня нужное впечатление. Да только я ему невпечатательная попалась.
И я ненавидела его потребляющую натуру всей своей душой!
Хорошо, что он хотя бы не звонил. Иначе я бы сорвалась и окончательно убила голос, высказывая ему все, что о нем думаю!
В день похорон температура моего тела все-таки перевалила за сорок градусов, но я лишь наглоталась жаропонижающих, а затем оделась как следует, ибо тепло в Сибирь так и не пришло, и села в черный катафалк, где в гробу лежал мой папа.
Пусть и не родной, да. Но другого я не знала. И ближе этого человека у меня никого не было.
Никогда...
Так, под порывами пронизывающего ветра и с плавающим на грани реальности и бреда сознанием, я и проводила в последний путь мужчину, который мне был по-настоящему дорог. Кинула ему вслед три горсти стылой земли и побрела домой, чувствуя, как выламывает кости лихорадка. Голова кружилась. Перед глазами плыли темные пятна.
И я слегла окончательно.
Дни летели мимо меня одной мутной серо-черной мазней. Я почти не вставала с дивана. Не различала, когда наступала ночь и когда приходил день. Вроде бы кто-то периодически стучал в мою дверь, но у меня не было сил открыть нежеланному визитеру.
И я просто его игнорировала.
Телефон давно разрядился и бесполезным кирпичом лежал где-то там, в кармане ветровки.
А потом пришли размытые образы: чей-то голос, холодные руки, болезненный укол в вену, запах спирта и лекарств. Причитание тети Люси:
— Батюшки свет! А я-то, дура старая, думала, что Настена наша просто горит так сильно, что на ней лица нет. А оно вон что. Ох, совсем плоха девка!
Я то приходила в себя, то снова проваливалась в темную бездну. Однажды, открыв глаза, удивленно заметила у кровати врача. Он что-то говорил, но слова сливались в неразборчивый гул, и я оставила попытки постичь их смысл.
Ну, заболела. Подумаешь...
С кем не бывает? Не сдохну.
Но организм, ослабленный стрессом и недоеданием, бунтовал. И выздоравливать совсем не имел желания. Сопротивлялся, конечно. Но под сильными антибиотиками все же прогнулся. И начал даже потихоньку принимать супчики, которые мне с завидным постоянством таскала тетя Люся.
Дни тянулись медленно.
Я пропустила девятины. Не до поминок мне было, откровенно говоря. Я до тулета-то еле добралась, а после каждого такого захода, ложилась на диван и задыхалась от слабости. Мышцы налились свинцом. Сухожилия будто бы иссохли.
А на десятый день, ближе к вечеру мне наконец-то и как-то внезапно стало легче. Настолько, что я даже перестелила в своей спаленке чистое постельное белье. А еще сама сварила себе куриный супчик — совсем простой, но сытный.