Дом чернокнижника

Глава 5. Обезглавленный

Когда Алеша увидел чернокнижника, лежащего ничком на полу, то подумал: тот уже отдал Богу душу. И даже испытал досаду: негодяй ушел слишком уж легко – не в пример бедному мэтру Корнелю. Но потом ученик музыканта услышал хрипловатые, свистящие звуки: колдун продолжал дышать. Так что Алеша понял: надо поспешить, пока негодяй, неровен час, не очухался!

Жар в комнате помог Алеше: по его телу струился пот. Если б ни это, вряд ли он сумел бы вывернуть из кандалов свои запястья. Да и то: о ржавые кольца он порядком ободрал себе кожу на обеих руках. Хотя почти что и не ощутил боли: её отвлекла на себя горевшая огнем кожа над локтем и на боку. Вспышки этой боли были такими яростными, что у Алеши поминутно темнело в глазах, а раза два или три он едва не ухнул в эту темноту – чуть было не сомлел. Но всё же – он поборол дурноту. Не имел он сейчас никакого права становиться

мнимоумершим

.

Освободить ноги оказалось проще. Кандалы были стянуты обычными винтами, которые Алеша скрутил пальцами – без всяких приспособлений. Но, когда он спрыгнул со страшного железного лежака, колени у него подкосились. И он со стоном повалился на четвереньки – оказался почти что нос к носу со своим врагом. От чернокнижника воняло шнапсом, потом, и еще – чем-то пронзительно горьким. Такой же запах Алеша мимолетно уловил, когда давеча пересыпал желтый порошок из своего флакона в графин с лебедем. И тогда от этого мимолетного духа у Алеши чуть ли не на полминуты перехватило дыхание.

Но Иван-то Венедиктович явно был покрепче, чем ученик музыканта! И сейчас немец зашевелился, залопотал что-то. Хотя Алеша едва разобрал половину его слов:

– Если ты хаст гелоген

[11]

[Du hast gelogen – ты соврал (нем.).]

– сварю живьем… Но цуэрст

[12]

[Zuerst – сперва (нем.).]

…

–

Вась-вась

? – переспросил Алеша дурашливым голоском – просто не смог утерпеть. – Сваришь меня живьем, ежели я соврал? Майн

любер

фройнд!

Им Инферно

[13]

[Im Inferno – в аду (нем.).]

ищи теперь для себя подследственных! Ты подохнешь, и тебя станут

фрескать

[14]

[Fressen – жрать (нем.).]

жуки и червяки.

Алеша коверкал немецкие слова нарочно – глумился над рыжим колдуном. И ему

нравилось

над ним глумиться. Благодаря этой злобной радости словно бы даже утихала боль от ожогов. И ученик музыканта должен был сделать над собой усилие, чтобы это глумление прекратить.

Кое-как мальчик встал на ноги, и бок его снова пронзила ослепляющая боль. Но он превозмог её: шагнул к груде своей одежды и пошарил во внутреннем кармане своего камзола.

– Есть! – прошептал он. – Рыжий мерзавец даже не проверил, что было у меня при себе.

И он вскинул правую руку – с кожаными ножнами, в которых лежал охотничий нож с зазубренным лезвием. При этом на указательном пальце Алеши блеснул перстень с алмазом, и ученик музыканта с удивлением понял: чернокнижник даже и не подумал забрать драгоценное кольцо себе! Вряд ли он был бессребреником – раз так жаждал наложить лапу на архив Ньютона. Скорее уж –

все

вещи из тайника мэтра Корнеля не давались в руки рыжему немцу. Алешин учитель тоже явно был – не лыком шит!

Ученик музыканта тут же хотел одеться, но два соображения удержали его. Во-первых, одежда сильно отяготила бы его – ведь сорочку пришлось бы напялить прямо поверх багровых, набухающих сукровицей, ожогов. А, во-вторых, его дело могло привести к тому, что вся его одежда изрядно перепачкалась бы. А Алеше еще предстояло идти в ней через пол-Москвы.

– Может, он всё-таки сам сдохнет? – пробормотал Алеша.

Он покосился на немца, который перекатился на спину и лежал, так же широко раскинув руки и ноги, как и сам Алеша давеча. По подбородку рыжего колдуна текла обильная зеленоватая пена – как неделю назад у мэтра, которого даже похоронить по-людски не удалось. Царевне Марье стало не до того. Заговор Глебова – хотя бы и мнимый – её саму обратил в преступницу: пособницу бывшей царицы Евдокии. Так что Марье Алексеевне впору было озаботиться тем, как собственную голову сохранить на плечах. И Алеша подумал – уже не в первый раз: а не было ли всё глебовское дело вызвано ухищрениями Ивана Венедиктовича? Не рыжий ли колдун самолично написал донос на несчастного майора, сделавшись его палачом? Не он ли поднял бурю, под покровом которой рассчитывал совершить всё, что ему будет потребно?

– Но теперь, – прошептал Алеша и повернулся к чернокнижнику, – тебе и самому не сносить головы.

Однако ученик музыканта больше подзадоривал себя. Словами было не передать, как не хотелось ему делать то, что он собирался. Но он просто не имел права оставить всё на волю случая. Вон, даже государь Петр Алексеевич приказывает отрубать головы уже мертвым врагам! Стало быть, опасается: как бы они не восстали при посредстве темного колдовства. А уж ему самому, Алексею Вострикову, всяко следовало опасаться колдунов – сильнее, чем державному венценосцу! Ведь ни гвардии, ни свиты, ни приближенных чернокнижников, вроде Якова Брюса, у Алеши для собственной защиты не было.

Да еще и оставался вопрос: а умрет ли все-таки колдун от яда мэтра Корнеля? Алеша ткнул рыжего немца босой ногой в голову; тот вяло заворочался и снова что-то забубнил себе под нос. Как знать, не чернокнижное ли заклятье? Может, он вызывал сюда новых заспиртованных гадов – родных братьев того, который куснул Алешу и заставил его лишиться чувств? Нет, мешкать и малодушничать было нельзя!

Алеша опустился на колени и размотал шелковый белый галстук на шее колдуна. Кадык рыжего немца ходил ходуном – как если бы он раз за разом пытался что-то проглотить. И по шее его катился пот – точь-в-точь как по телу самого Алеши.

Ученик музыканта до чертиков боялся исполнять задуманное – он боялся, что

и это

ему понравится. Но – он вызвал из памяти отсеченную голову мэтра Корнеля, насаженную на пику посреди Красной площади. А потом вытянул нож из ножен и ухватил его за длинную рукоять обеими руками. Минуту Алеша медлил – держа нож острием вниз. И, наконец, вонзил клинок точно в середину горла рыжего колдуна.