Дом чернокнижника

Нож пронзил шею чернокнижника насквозь: со скрежетом царапнул его позвоночник и вонзился острием в доску пола. Однако напрасно Алеша волновался, что кровь Ивана Венедиктовича его перепачкает: никакой крови из раны не полилось. Немец широко распахнул глаза и взмахнул перед собой обеими руками – как если бы хотел отогнать сильно куснувшее его насекомое. А из того места, куда воткнулся нож, вместо крови заструился густой, смрадный поток нечистот. Одновременно из внутренних полостей колдуна наружу вырвался целый рой жужжащих мух. Они вылетали не только из раны на горле, но также еще из ноздрей колдуна и из его раззявленного рта.

Алеша чуть отпрянул в сторону. Однако рук с рукояти ножа не убрал. И надавил на него всем своим весом, качнув его заточенной стороной в сторону пола. Рана расширилась, и поток нечистот, что заменяли колдуну кровь, возрос вдвое. Алеша едва не задохнулся от едкой вони – она била ему не в ноздри, а прямо в мозг. А чернокнижник затрясся всем телом; глаза его начали закрываться и открываться, но не одновременно, а поочередно: то правый, то левый. Рот его захлопнулся – с зубовным клацаньем, и мухи из него больше не летели. Они начали теперь выбиваться из глаз рыжего немца, выползая из-под его век.

Мухи эти – и прежние, и новые – не просто кружились в воздухе. Поодиночке и целыми скопищами они садились на голую Алешину кожу: на его лицо, на спину, на живот, на руки и на ноги, немилосердно их кусая. И Алеша чуть было не завопил от ожегшей его боли, когда мухи впились ему в сдвоенный ожог повыше левого локтя.

Однако дело нужно было довершить. Алеша опустил нож до самого пола, рассекая кожу, мышцы и связки колдуна. А потом выдернул свое оружие и нанес резкий рубящий удар – с противоположной стороны, где голова еще не была отделена от туловища. Удар вышел не таким уж сильным – нож застрял на полпути. Но – каким-то образом и этого хватило. Тело колдуна вдруг словно вскинулось над полом – приподнялось над ним и зависло в воздухе на пару мгновений. А потом его рыжеволосая голова откинулась назад на своей почти перерубленной шее – как крышка на чернильнице. И – всё закончилось.

Алеша даже не осознал сперва, что он снова может вдыхать воздух, а не адское злосмрадие. И что мухи больше не вьются вокруг него и не жалят – они вообще все разом исчезли. И что замершее неподвижно тело колдуна как-то вдруг сжалось и ссохлось – словно он умер много лет назад и был положен в сухой песок. И – что за окнами дома розовеет в небе рассвет.

Прошел уже целый час с тех пор, как Алеша закончил отпиливать голову мертвого колдуна, ухватил её за рыжие космы и зашвырнул в ту самую печку, где немец калил для него щипцы. Голова вспыхнула: ярким желтым пламенем, радостным, как новогодние шутихи. Алеша подождал, пока она прогорит до угольной черноты, и только потом, кряхтя и постанывая, будто старик, натянул на себя свою одежду. От её прикосновения он испытывал такую боль, словно щипцы повторно впивались в его тело. Однако он запретил себе об этой боли думать;

что

была эта боль – ведь с ним могли поступить, как с майором Глебовым! Ученик музыканта выбрался из пыточного застенка: низкая дверка страшной комнаты вывела его прямо в «кунсткамеру». И через окно с вырезанным стеклом он без всяких препон улизнул из дома чернокнижника. Все заспиртованные гады, все ожившие части человеческих тел из кунсткамеры пропали – как будто их здесь никогда и не было.

И сейчас Алеша, стараясь идти прямо и не качаться, как кабацкий пьянчужка, небыстро шагал к Красной площади. Он знал, что должен увидеть мэтра еще раз, теперь уж точно – в последний раз. Как бы ни повернулись события дальше, а ему, Алексею Вострикову, придется из Москвы бежать.

И этим утром подобраться к Лобному месту оказалось еще труднее, чем вчера днем. Гомонящий поток людей – утомленных бессонной ночью, злых, – двигался навстречу Алеше: народ расходился с Красной площади. Пока ученик музыканта доплелся от дома колдуна до близлежащих к площади улиц, солнце успело уже встать. И в его лучах человеческие лица выглядели серыми, точно небеленое полотно.

Алеша понял, почему все уходят. Но обращаться к кому-либо с расспросами долго не решался: от людей с такими лицами и по загривку схлопотать было недолго. А он и без того ощущал себя разбитым, как никогда в жизни. И не только из-за жгучей боли в руке и в боку. Но, наконец, он уловил обрывок разговора молодых мужика и бабы, явно – мужа с женой, которые брели, держась под руки, по Ильинке.

– Жалко все-таки его, болезного, – вздыхая, говорила баба.

– А нечего было инокинь соблазнять, – отвечал ей муж, но – без всякой злобы, просто почитая себя обязанным отвечать именно так.

И Алеша не утерпел – с поклоном обратился к этим двоим:

– Не прогневайтесь, – произнес он, – что я влезаю в ваш разговор. Но вы ведь о Глебове говорите? Он преставился, наконец?

– Преставился, преставился, – не дожидаясь своего мужа, закивала баба, – часа полтора тому назад. Вскоре после того, как на башне пять раз пробило. Его тут же с кола сняли и голову ему отсекли.

«А я в это же время отсек Ивану Венедиктовичу его рыжую башку», – подумал Алеша.

Он поблагодарил супругов – но к площади все-таки пошел. И очутился подле Лобного места как раз тогда, когда голову Глебова водружали на пику – в четырех или пяти головах от мэтра. И – удивительное дело: Алеше погрезилось, что лик мэтра Корнеля переменился теперь по сравнению со вчерашним днем. Он как будто посветлел, и мертвые черты француза чуть разгладились.

«Он будто знает, что его враг мертв», – подумал Алеша.

Он одарил мэтра долгим прощальным взглядом и двинулся – в редеющей толпе – с площади прочь.

«А если бы я мог, – спрашивал Алеша сам у себя, – посадить чернокнижника живьем на кол, как царь Петр посадил Степана Глебова? Сделал бы я это или не сделал?»

Он прикидывал и так, и этак: что же будет правдой? А потом решил: во имя того, чтобы отомстить за мэтра, он, быть может, и приговорил бы колдуна Ивана Венедиктовича к такой позорной и чудовищной казни. Но уж точно он, Алексей Востриков, не приказал бы напялить на колдуна шубу, шапку и сапоги – позволил бы ему умереть быстро, от мороза.

Алеша сам поразился тому, какое облегчение принесла ему эта мысль. У него даже слезы из глаз брызнули. И он разрешил себе поплакать целую минуту – но потом быстрым движением вытер глаза.