Страница 43 из 59
Возвращение на Оротукан
До окончания работ в бассейне Бохапчи нам оставалось совершить последний, большой и длительный маршрут в правый приток Малтана — реку Асан, где работала партия Данилы Каузова. Это было нужно главным образом для ознакомления и проверки работы партии. Как показали отчет Каузова за предыдущий сезон и беседы с ним, у него, по существу, не имелось опыта самостоятельного геологического исследования в совокупности с поисками полезных ископаемых. Вместе с тем за период пребывания в экспедиции выяснилось, что характер Данилы Аркадьевича (по крайней мере, в тот период) отличался беспечностью, отсутствием должной ответственности за порученное дело. Будучи по натуре весельчаком, балагуром, любителем веселого застолья, он в то время не имел никакого влечения к геологии, тем более что выбрал специальность петрографа или геохимика. В 1930 году он преждевременно прекратил работу в том же бассейне Асана из-за боязни плыть по Малтану и Бохапче, когда увидел сплывающие партии Едовина и Рабинович. Тревожась о нем и его товарищах, я и запланировал поездку недели на две-три, чтобы детально проверить его работу и, если потребуется, помочь восполнить пробелы, доработать совместно и сплыть вместе на Оротуканскую базу экспедиции. Правда, перед отъездом на летние работы я беседовал с ним, и он клятвенно заверял выполнить, что от него требуется. По моей просьбе Новиков и Рабинович несколько раз проштудировали с ним составленное мной задание и подробную инструкцию, поделились своим опытом.
Однако поездку осуществить не удалось. Когда я вернулся из Санга-Талона, Амосов вручил мне записку, переданную ему Горанским. Из нее я узнал, что на Оротуканскую базу нарочный привез мне вызов из Среднекана для беседы с комиссией, прибывшей из Хабаровска на специальное совещание «по известному мне вопросу». Горанский как раз ехал на перевалочную базу ГГРУ на Малтан сдавать остатки груза нашей экспедиции и сделал крюк, чтобы вручить мне эту записку.
Было очень досадно, что не удалось встретиться с Горанским, узнать из первых уст подробности. Особенно жаль было прерывать работу, покидать район, не использовав до конца летний сезон, не осуществив задуманного. Однако вызов комиссии обязывал как можно быстрее завершить все, упаковать груз, изготовить плот и отправиться не позднее, чем через два дня, чтобы не опоздать на совещание, — и так уже ушло несколько дней на поездку нарочного и Горанского.
Во избежание возможности подмочить и тем более утопить собранные за лето материалы решили отправить их вьючно на лошадях с рабочим, а остальным сплыть налегке лишь с необходимыми в пути вещами.
…Как мы ни спешили, но на заготовку сухостойных бревен, сооружение плота и упаковку грузов ушло около двух дней. Опытный сплавщик Степан Степанович считал необходимым соорудить плот из десяти сухих лиственничных бревен. В окрестности нашлось только четыре лиственницы, которые Амосовы из-за отдаленности не использовали на дрова. Из них получилось шесть хороших бревен и брусья для поперечин. Пришлось добавить четыре бревна из Сухостойного тополя, обладающего меньшей прочностью.
К вечеру второго дня все было закончено: увязаны вьюки, прочно скреплены бревна плота (кроме попарных связок кольцами из толстых тальниковых прутьев — поперечными брусьями, врезанными в пазы), вытесаны из тонких лиственниц два прочных длинных весла — кормовое и носовое, укреплены на плоту для каждого из них небольшие козлы. И вот готовый к дальнему плаванию наш «корабль», спущенный на воду, покачивался в затончике.
С лошадьми решили отправить Абдрахимова. Он, как более опытный конюх, при этом совершенно не умеющий плавать и страшащийся воды, сам вызвался осуществить этот переход. Для меньшего риска нужно было бы отправить с ним еще кого-то, но Дураков решительно запротестовал. Да и я понимал, что двоим нам сплавляться через пороги невозможно — не справиться с плотом. Вечером еще раз подробно расспросили Амосова о его переходе на Колыму и через нее по перекату на левый берег, где торная хорошая тропа до поселка Таскан. По пути будет широкое мелкое устье Дебина, объяснял он, а наискосок от него, немного ниже, видно устье реки Оротукан. Мы обещали Абдрахимову ко времени его прихода переправить лодку с двумя рабочими, которые помогут перевезти груз и перегнать сплавом лошадей.
По рассказам эвенов, сангаталонских якутов и Амосова, перекат хорошо виден даже издали по длинной, протянувшейся наискосок от берега к берегу ряби, быстроте стока и шуму. Нужно переходить вдоль этой ряби и ската воды. Мелкое дно очень плотное, не проваливается. Вода не достигает брюха даже малорослых якутских лошадей, а наших высокорослых — тем более. «Это лучшая переправа через Колыму по всей округе, по ней легко пройти. Никто из наших не утопил лошадей, не утонул сам», заверил Амосов. Это был наиболее убедительный для нас аргумент. Мы хорошо знали из разных источников, что ни эвены, ни якуты никогда не купаются (очевидно, из-за низкой температуры воды) и совершенно, не умеют плавать, и уж если по какой-то причине попадают в глубокую воду, то даже не пытаются спастись — просто тонут, не сопротивляясь. Заверение в том, что никто не утонул, для Абдрахимова, безусловно, было ободряющим. И, словно желая нас окончательно успокоить, он непривычно громко и твердо заявил: «Не беспокойтесь, пройду один. Не впервой!».
…Начиналось тихое утро, когда мы вышли из палаток. Завьючили сообща приведенных Абдрахимовым лошадей, крепко пожали ему руку и, провожая, смотрели вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Погрузка плота заняла еще меньше времени… Вся семья Амосовых выстроилась на бровке берега. Их смуглые лица выражали печаль. Покончив с погрузкой и прощальными рукопожатиями, мы поплыли. Сильно оттолкнутый шестом плот был подхвачен течением и, набирая скорость, приближался к пенящемуся, бурлящему порогу Два Медведя. Тут же Дураков подал команду — «бей вправо», и мы — Дроздов на носовом, я — на кормовом весле — азартно ее выполнили, направляя плот в избранный им слив, по которому он проплывал в прошлые годы. Полоса воды сзади неотвратимо расширялась, оставляя за плотом небольшие волны. Что-то еще силился кричать нам Дмитрий Амосов, но мы уже не разбирали слов, только видели отчаянные жесты рук. Раздумывать уже не было возможности.