Страница 40 из 59
К устью Эльгеньи
Перед поездкой в Санга-Талон мы совершили несколько коротких маршрутов в окрестности основной стоянки на Бохапче, часть из которых хотя и были повторными, однако позволили собрать дополнительные материалы. К этому времени реки сильно обмелели, их косы и основания крутых берегов значительно поднялись из-под воды. На обнаженных участках теперь стало возможным брать шлиховые пробы и собирать ископаемую флору и фауну. В частности, вдоль обрыва правой высокой террасы Бохапчи, перед поворотом реки влево — к устью Большого Мандычана — обнажилась своеобразная коса. Ее необычность заключалась в том, что образована она была не наносами реки — галечниками и песком, а коренными породами — глинистыми сланцами, срезанными рекой почти горизонтально, слабо наклоненными к середине русла и лишь кое-где перекрытыми галькой. На ее поверхности удалось дополнительно собрать прекрасно сохранившиеся отпечатки раковин Галобия. А на обнажившемся мысу левого берега Бохапчи (перед устьем Большого Мандычана), сложенного коренными глинистыми сланцами, в образовавшихся на их поверхности промоинах, заполненных песком, наряду с мелкими чешуйками в пробах обнаружились крупинки золота большего размера и веса. Это свидетельствовало об их привносе вместе с песком и мелкой галькой сверху и оседании (из-за резкого уменьшения скорости течения за поворотом русла) в котловинках. При осмотре глинистых сланцев по правую сторону устья Большого Мандычана отпечатки раковин Монотис оказались так разбиты параллельными трещинами кливажа на узкие полоски, что выбить из них сколько-нибудь целые образцы не удалось.
Одновременно мы изучали обстановку и на порогах Два Медведя и Ивановском. Продолжавшееся катастрофическое обмеление рек начинало у нас вызывать тревогу за предстоящий сплав на плоту. Мы были свидетелями сплава на карбасах рабочих Союззолота. Наскочив на мель перед порогом (или чуть ниже его) даже при более высоком уровне воды в реке, они с огромным трудом смогли столкнуть его на глубину, затратив на это много времени. А плоскодонный карбас сидит лишь немного глубже плота из толстых бревен. К тому же у них рабочих было в несколько раз больше, нас же всего четверо, причем — одна женщина. Нам необходимо было нарисовать хотя бы приближенную схему подходов к порогам, обнаженных и обмелевших подводных камней и глыб в них, направление главных стоков воды между ними. Особенно опасным казался крутой, пенящийся, оглушительно ревущий, с очень быстрым течением порог Ивановский. Из-за белых гребней крупных волн в нем почти не просматривались камни. При подходе к порогу русло резко сужалось, образуя горловину с крутым склоном, с обилием камней, разбросанных вдоль берегов и среди русла.
— Да, трудновато нам сплывать придется. Время сплава упущено. Разве только дожди вверху пойдут и вода прибудет, — тихо приговаривал наш «лоцман» Дураков, наблюдая, как я зарисовываю схему.
— А если к тому времени вода еще убудет, тогда совсем застрянем? — обеспокоенно спросил Дроздов.
— Ну, до этого не допустим, а помокнуть как следует, может, и придется, — ободрил его Дураков. Он уже трижды сплывал по Бохапче.
Я молча заканчивал схему. Взглянув на Марию Яковлевну, слегка побледневшую и неотрывно смотрящую на кипящую пучину, я понял, что ей страшно. Страшно потому, что она почти не умела плавать и, как призналась мне, боялась воды. Может быть, ей вспомнился сейчас при виде порога рассказ Степана Степановича об их последнем неудачном сплаве.
В большую воду их карбас с грузом наскочил на подводный камень и, получив пробоину, начал быстро тонуть. Это случилось недалеко от левого обрывистого берега. Не растерявшись, Дураков крикнул: «Плывите за мной на правый берег». Но до правого берега было почти вдвое большее расстояние. Находясь в паническом состоянии, намокшие в холодной воде, трое поплыли к близкому левому берегу. Дураков и двое других плыли к правому. Плывшие к левому берегу достигли его быстрее, но все попытки удержаться у него и выбраться наверх не удавались — ноги не доставали дна. Не могли они и зацепиться за скалистые, почти гладкие стенки обрыва закоченевшими руками. Намокшая одежда и обувь тянули в глубину, а быстрое течение сносило вниз, и двое безвольно опустились под воду и больше не всплыли. Третьего снесло на полкилометра ниже и выбросило полуживого на отмель. Дураков, слыша, что за ним плывут, спешил достигнуть отмели, не оглядываясь, пока не задел ногами гальку и не встал по грудь в воде. Когда, отдышавшись, оглянулся, то увидел, что рядом с ним только двое. Молча переглянувшись, они в тревоге вышли на берег, долго всматривались в противоположную сторону, кричали. Но никто не показался, никто им не ответил. Дрожа всем телом, они быстро разделись, выжали одежду, вылили воду из обуви и, одевшись, стали бегать вдоль берега. Немного согревшись, они направились вверх, в сторону избушки Дмитрия Амосова (местоположение ее Дуракову было известно еще со сплава в 1928 году с Билибиным). Остановившись против нее и докричавшись до Дмитрия, они переправились на его лодочке на противоположный берег. После длительных поисков вдоль берега они наткнулись на обессилевшего третьего из пропавших и от него узнали о гибели тех двоих.
Об этом коротко поведал нам Дураков, когда мы остановились у обрывистого участка берега в один из первых маршрутов, еще до ледохода на Бохапче. Мне тогда подумалось: «Ведь подобная история могла случиться и с нашими партиями, сплывавшими осенью прошлого года здесь же по Бохапче». Но все обошлось благополучно, если не считать трудностей при сплаве тоже в очень малую воду. И теперь, может быть, с присущей молодости самоуверенностью, я верил в себя, да и в целом в нашу сплоченную группу, полагался на опытность Степана Степановича. Мне он все больше нравился и не только как сильный физически и бесстрашный, но и как неплохой помощник и просто как доброжелательный, скромный в отношении с товарищами по работе человек.