Страница 10 из 59
Поездка на Среднекан
Опять столь знакомое по прежним поездкам монотонное повизгивание полозьев, комья снега, летящие из-под быстро мелькающих оленьих копыт, сухой треск их суставов и редкое покрикивание каюра. Все эти чуждые звуки и шумы врываются в устоявшуюся на огромном пространстве мертвую тишину, названную Джеком Лондоном «великим северным безмолвием».
Мы едем вдвоем с каюром вниз по широкой заснеженной долине Колымы на Среднекан на пяти нартах — на двух мы, на трех — небольшой груз: палатка, печь, постели, продовольствие. Несколько дней назад каюр привез на базу оленье мясо, и я уговорил его отвезти меня на Среднекан, отложив поездку на разведочные участки Оротукана.
Вопреки обычаю каюров выехали мы довольно рано, когда морозное утро только-только начиналось. За короткий зимний день нам предстояло проехать до ночевки около сорока километров. По пути не было ни поселков, ни отдельных юрт.
Стоило только отъехать от поселка нашей базы (столицы экспедиции, как в шутку ее называли некоторые рабочие) и спуститься в долину Колымы, как нас окружил пустынный безбрежный мир. Не было видно никаких следов — ни зверя, ни птицы. Только давний заснеженный след нарт тянулся в направлении нашего движения. Иногда он терялся надолго и совсем неожиданно вновь появлялся штрихом, не полностью скрытым поземкой, напоминая, что где-то здесь все-таки обитают люди.
Впереди предстоит четырехдневный путь, прежде чем мы достигнем поселка на Среднекане. Цель поездки — ознакомиться с работой рудной партии, возглавляемой Иваном Николаевичем Едовиным, с результатами разведки и планами на будущее. Кроме того, необходимо проинформировать сотрудников Союззолота о результатах поисков и организованной разведки на открытых за лето партиями экспедиции россыпях золота. И, конечно, ознакомиться самому с результатами разведки, которую проводит ГРБ Среднеканской приисковой конторы, особенно золотоносных речек — притоков Среднекана — и отдельных участков его долины, выявленных летом 1929 года Первой Колымской экспедицией.
Медленно далеким заревом на востоке разгорается горизонт над горами. Наливаются постепенно голубизной обширное небо и снег в долине. Солнца еще не видно — его заслоняет горная гряда, над которой впереди главенствует высокий купол гранитного массива Бас Угунья (утиная голова), называемого так якутами за сходство его профиля с вытянутой шеей и головой утки.
Я думаю о предстоящей встрече с сотрудниками рудноразведочной партии и в первую очередь с Иваном Николаевичем. Не терпится скорее получить информацию, хотя и понимаю, что за короткий осенний срок они многое сделать не могли. Затем представляю встречу с сотрудниками ГРБ, особенно с Шумиловым и Раковским, хочется узнать у них, насколько подтвердились наши выводы и надежды.
А олени бегут размеренной рысью. Их учащенное дыхание сопровождается ритмичным шуршанием выдыхаемого воздуха. Вскоре стойкий мороз пробирает сквозь одежду, меховую обувь и рукавицы. Все сильнее коченеют руки и ноги. Наросший на ресницах густой иней мешает смотреть. Заиндевевший от дыхания закрывающий лицо до глаз шарф раздражает кожу прикосновением отсыревшей изнутри шерсти. Словом, повторяются все особенности поездки на протяжении нескольких часов подряд на открытых нартах в сильные морозы.
Стараюсь как можно дольше вытерпеть, не соскакивать с нарты, не нарушать бега оленей, отвлечься, погружаясь снова в раздумья или всматриваясь в медленно меняющийся пейзаж, освещенный низким зимним солнцем. Неизменный бег времени кажется сильно замедленным, а мороз все усиливающимся. Уже совсем окоченели руки и ноги. Холод все сильнее охватывает тело. Пробую немного согреться активными движениями на нарте. Чаще посматриваю на притихшего, согнувшегося каюра в нетерпеливом ожидании, когда он приостановит оленей, чтобы очистить с их ресниц и ноздрей густо наросший иней, а затем пройтись или пробежаться трусцой рядом с ним. Пробежав километр-полтора, слегка задохнувшись — дышать через шарф труднее — и немного согревшись, садимся на нарты и едем дальше.
Опять неторопливой ровной рысцой бегут олени и томительно медленно тянется время. Множество мыслей самого разного направления, сменяя друг друга, пробегает вереницей за пять-шесть часов езды. Среди них не раз повторяются и думы о том, как, каким способом облегчить эти зимние поездки, как ускорить продвижение и утеплить нарты. Уже тогда мечталось о небольших легких авто- и аэросанях, вездеходах для геологических и других изыскательских партий.
…Наконец сгущаются надвигающиеся сумерки. Каюр пристальнее всматривается в берега, склоны ближних гор, пока не останавливает оленей у места ночевки, поблизости от которой должен расти ягель — корм для оленей.
Наскоро вытаптываем снег на выбранной площадке, чтобы поставить палатку особой, придуманной нами самими конструкции, которая позволяла не вбивать колышки, не завязывать тесемки при ее установке. Нужно было только вдеть в петли жерди и уложить на треноги. Можно было быстро, не снимая рукавиц, расставить ее и хорошо растянуть даже на сильном морозе.
Внутри утоптанный снег устелили плотным слоем веток, установили и растопили печку нарубленным сушняком. И дом наш был готов. Пока каюр отводил оленей к месту кормежки, я натаял снег, вскипятил чайник, положил у печки, чтобы разогрелся, хлеб, на сковородке разогрел мясо и внес постели.
Печь быстро раскалилась докрасна, согревая воздух. Вскоре можно было распахнуться, а затем и снять теплую одежду. Поламывало отогревающиеся руки, горело лицо, все тело испытывало блаженное тепло.
По возвращении каюра сразу приступили к еде. Ели сосредоточенно, молча — просто было не до разговоров. Как обычно, эвен ел быстро, сноровисто орудуя своим узким, сделанным из напильника ножом. С куском оленьего мяса он расправлялся почти мгновенно. Взяв его с одного конца в рот, он точными, уверенными движениями острого ножа — от подбородка снизу вверх — отрезал от него кусок и, проглатывая почти не прожевывая, затем повторял все снова, пока не съедал весь кусок. Брал новые куски и расправлялся с ними так же ловко, до тех пор, пока не насытился[2].
При этом узкие раскосые глаза его почти закрывались, сужаясь до узеньких щелок, а смуглое, хранившее многолетний загар лицо приобретало самозабвенное выражение.