Ускорение

8

Он жил над магазином презервативов. По утрам ходил в пекарню, которую держала женщина с заметными монгольскими чертами. В плату за ежедневную норму хлеба и процент от товаров, получаемых по бартеру, Лосон подметал пол в пекарне, мыл посуду, что ежедневно загрязнялась, и держал в чистоте прилавок. Но самым ценным его качеством было умение общаться с теми, кто приходил что-нибудь купить. Он обладал непонятной возможностью понимать несколько разных систем жестов, и, бывало, ловил себя на том, что говорит на каком-то односложном наречии, происхождение которого и для него было абсолютной тайной. Иногда он полагал, что сам его придумал, иногда считал, что перенял от новых севильцев, среди которых он теперь жил.

Английский же язык словно вытекал из его мозга какой-то густой, не поддающейся восстановлению жидкостью.

К этому моменту времени уже прошли три или четыре недели после случившейся Перемены, и данный факт очень удивил Лосона. И, тем не менее, так оно и было. Сейчас вы могли спокойно спать на матраце и не слышать по ночам выстрелов или не бояться, что какой-нибудь придурок подожжёт вашу лестницу. Большинство городских служб – электричество, водопровод, канализация – вновь заработали, хотя и не без перебоев, а сельскохозяйственные продукты начали поступать из сельской местности. Люди вернулись к той работе, которую лучше всего могли выполнять, а те, кто трудился ранее в сферах, не связанных с основными атрибутами повседневного выживания, переучивались на каменщиков, плотников, пекарей, рыбаков, сантехников и электриков. Ситуацию, что мужчины и женщины предпочитали жить отдельно друг от друга, а дети были крайней редкостью, как какие-нибудь сапфиры, похоже, никто не считал неестественной или тревожной. Развивались новые модели личной жизни. Вы жили среди своих собратьев без ссор и стресса, и у вас не было опасных интимных отношений.

Однажды поздно вечером, когда Лосон стоял у окна, его колено стукнулось о расшатанную плитку под подоконником. Он вытащил её и положил на пол. Потом каждый вечер он аккуратно отрывал от стены минимум по одной плитке, стараясь не раскалывать и не ломать их, и складывал в стопки у внутренней стены.

После этой процедуры он лежал на матраце и слушал, как где-то в городе кто-то – мужчина или женщина – тонким голосом пел милую песню, слова которой не имели для него никакого значения. Иногда этому голосу отвечал другой, но непременно на другом языке. Затем, ближе к концу лета, когда Лосон стоял уже перед голой стеной из алебастра между обнажёнными несущими балками, он испытал желание спеть эту меланхолическую песню. И он пел её, не представляя смысла произносимых слов.

С каждым днём становилось холоднее. Лосон приобрёл привычку во время обеденного закрытия пекарни уходить по Кале де лас Сьерпес в винный погребок, расположенный напротив арены для боя быков. Бригада молчаливых рабочих, методично и целеустремлённо, хотя казалось, что над ними не было начальника, демонтировала Плаца де Торос, и Лосону нравилось смотреть за их работой, одновременно попивая вино и съедая бутерброды, которые он приносил с собой.

Другие бригады по всему городу аккуратно разбирали правительственные здания, банки и часовни, в которые никто больше не ходил, сохраняя кирпичи, черепицу и несущие балки, словно в надежде, что всё это пригодится в каком-нибудь будущем строительстве. К этому времени сам Лосон снял плитку со стен своей квартиры над магазином презервативов, и он чувствовал некое единение с рабочими, которые искусно разбирали стены арены для боя быков. В конце концов вся она должна была превратиться в ничто. Вся.

Начался сезон дождей. Было ветрено и прохладно. Лосон продолжал посещать уличное кафе возле разрушающегося стадиона. Даже плохая погода не останавливала процесс его разрушения. Лосон надевал недавно приобретённое пальто и занимал уютный столик под навесом винного погреба. Он всегда садился на одно и то же место.

В один особенно ветреный день, в который дождь шёл ничуть не слабее обычного, он свернул свой зонтик и сел за стол. И тут же заметил, что напротив него сидит какой-то человек. Перед этим человеком лежала деревянная доска, разделённая на квадраты.

– Привет, Лосон, – сказал нарушитель его уединения.

Лосон заморгал и облизал задумчиво губы. Хотя он давно не вспоминал о своей семье и теперь подумывал, а был ли он вообще женат и имел ли детей, лицо Дая Секомбе иногда всплывало перед ним в темноте его квартиры. Но в это секунду Лосон не мог вспомнить ни имя валлийца, ни его национальность и не знал, что ему сказать. Поэтому первые сказанные им слова напоминали бормотание во сне или фразу, проигранную на плёнке задом наперёд. Чтобы поздороваться, он даже повёл себя как-то униженно, почти комично, сделав наивный детский жест рукой.

Секомбе показал на доску, предлагая сыграть. Из резной деревянной коробки он высыпал фигурки на стол, а потом расставил их на обеих сторонах доски. Шахматы, подумал смутно Лосон, но он не узнавал фигур – они сильно отличались от привычных шахматных. И когда настала его очередь сделать ход, он попросил Секомбе показать ему, как фигуры двигаются, и только после этого смог походить. Фигуру, которая больше всего напоминала ему коня, можно было передвигать двумя способами, в зависимости от того, с чёрного или белого поля она стартовала, тогда как фигура, похожая на ладью, могла перепрыгивать через фигуры противника. Игра перевернула мышление Лосона. После десяти или двенадцати ходов он отодвинул свой стул от стола и отпил большую порцию вина. Дождь продолжал литься на землю, словно рассыпающиеся бусы.

– Всё правильно, – сказал Секомбе. – Но я сам ещё не в полном объёме всё знаю. Бутанец, рядом с которым я живу, сделал фигуры и, понимаете, только недавно обучил меня правилам этой игры.

С трудом Лосону удалось сформулировать следующий вопрос:

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– Занимаюсь очищением пространства вокруг себя. Скоро мы все будем этим заниматься. Это единственное конструктивное занятие сейчас. – Валлиец тихо усмехнулся, допил своё вино и поднялся. Раскрыв зонтик, он сказал Лосону на прощание слово, которое тот попытался потом воспроизвести и осмыслить, но оно вообще не имело никакого смысла.