Ускорение

9

Вновь пришла весна. К этому времени он разобрал все стены своей квартиры, и ему было забавно подниматься по лестнице мимо магазина презервативов и видеть фарфоровую чашу на своём комоде.

Обломки алебастровых стен, разрушенных им, уже нельзя было ни для чего приспособить, хотя кое-какие ценные куски он сохранил. С возвращением хорошей погоды по улицам разъезжали мужчины в повозках, запряжённых волами, и забирали эти обломки. В эти дни увидеть кого-нибудь на моторизованном средстве передвижения было невозможно – большинство из них ещё зимой вывезли из города. Имелся дефицит бензина и запчастей, который был важным фактором, но, скорее, люди просто не хотели больше иметь дело с двигателями внутреннего сгорания. И избавление от шума и загрязнения воздуха не играло здесь никакой роли. Человек, у которого на обуви или на крыльце дома имелись следы навоза, вряд ли был уверен в заметном улучшении окружающей среды, а грохот деревянных телег и стук колёс с металлическим ободом по мостовой так же ударял по слуху, как и шум автотранспорта. Тем не менее, Лосону приятно было слышать, как в его переулок сворачивали повозки, запряжённые волами. Неоднократно Лосон помогал возницам грузить на свои телеги строительный камень, двери, оконные рамы, резные каминные полки.

В пекарне, в которой Лосон проработал уже почти год, хозяйка-монголка вдруг однажды взялась за ручку метлы, которую он держал в руках, и назвала своё имя. Говоря странные резкие и односложные слова на том наречии, на котором стали говорить все новые жители Севильи, она попросила называть её Тидж. Лосон не знал, носила она это имя до Перемены, или придумала для себя сейчас. В любом случае, обрадовавшись, он назвал ей своё христианское имя. Он запнулся, произнося его, и когда Тидж тоже не смогла гладко выговорить это слово, они вместе посмеялись над неудобством произношения его имени на их родных языках.

Через неделю он переехал в многоквартирный дом, где жила Тидж. Они спали в одной квартире на третьем этаже над двором, заросшем вьющейся глицинией. Поскольку на этаже были разрушены все стены, кроме несущих, Лосону казалось, будто он живёт в бараке. Люди перешагивали через его матрац на пути к лестнице или переодевались перед ним, словно его там не было. Он быстро всему обучался и сам стал вести себя точно так же.

И когда лёд в его чреслах стал таять, он, наконец, в темноте повернулся к Тидж, совсем не заботясь о приличиях. Их соитие всегда было безмолвным, и освобождение, которое испытывал Лосон, неизменно было спокойным, а не взрывным. После близости они лежали в аромате глицинии, пронизывающем весь их дом, словно пара личинок шмелей, и луна отбрасывала тени на их обнажённые, блестевшие от пота тела.

Ежедневно, закончив печь хлеб и распродав его весь, Тидж и Лосон закрывали пекарню и отправлялись в длительную прогулку. Часто они прогуливались по дорожкам, огороженным живой изгородью и невысокими оградами из кованого ажурного железа у главного городского собора. Над этими дорожками так сильно нависали разные арки, колонны, балконы, что они не могли рассмотреть бронзовый флюгер со статуей Веры на вершине колокольни собора, получившей название Хиральда. Но вечер за вечером Лосон настаивал на том, чтобы каждый раз приходить сюда, и, наконец, его настойчивость и ожидания были вознаграждены, и они услышали, как во всех пяти огромных нефах собора отбойные молотки начали вгрызаться в мрамор. И Лосон с Тидж, держась за руки, вошли в собор.

Внутри работали мужчины и женщины, снимая иконостасы алтаря, металлические решётки, картины, детали витражей, религиозные реликвии. Под сводами собора стояли двенадцать или даже больше повозок, запряжённых волами, и сокрушительный шум отбойных молотков разносился от нефа к нефу, от пола до фигурного потолка в виде множества пещер. Волы в своей упряжи выглядели такими самодовольными, что Лосон подумал, не заткнул ли возница их уши, чтобы они не слышали этого грохота. Тидж даже вытянула свою ладонь из ладони Лосона и закрыла руками уши. Лосон сделал то же самое. Но это им не сильно помогло. Оставаться в соборе можно было только в том случае, если вы мирились с этим шумом и принимали непосредственное участие в разрушении собора. Многие уже сделали этот выбор. Люди в несметном количестве копошились в его камерном каменном животе, словно невероятная эффективная разновидность термитов, пожирающих камень.

Мужчина-альбинос неопределённой национальности – бледный как настоящий термит – протянул Лосону свою кирку. Тот отнял руки от ушей и взял кирку. Тидж тут же нашла лежавший на одном из возов бесхозный лом. Держа наперевес инструменты, они прошли дальше в глубь помещения и подошли к внушительных размеров мавзолею. Напрягая зрения в тусклом свете собора, и, несмотря на какие-то лингвистические помехи в голове, Лосон старательно расшифровал надпись на табличке возле гробницы.

– Здесь похоронен Христофор Колумб, – сказал он.

Тидж не расслышала его. Он сделал жест, отмечающий, что с этого места им и следует начать. Тидж кивнула ему, что поняла. Лосон подумал, что вдвоём они разберут мавзолей первооткрывателя Нового света и вынесут его бренные останки на улицу. После всех этих столетий они освободят этого человека.

Затем будет снесена бронзовая статуя Веры, что установлена во главе колокольни, после чего будет снесена и сама колокольня. За ней последуют аркбутаны, балконы, стены, каждый красивый испорченный камень этого здания.

Было очень больно разрушать собор, и этот процесс займёт много времени, но, учитывая все обстоятельства, это были единственные разумные действия, что они могли совершить. Лосон поднял свою кирку.