Страница 76 из 154
Навстречу свободе. Дэвид Герберт Лоуренс
Великобритания, 1960 год. Прокурор Гриффит-Джонс начинает свою эпическую обвинительную речь:
– Разрешили бы вы своей жене читать такое?
В тот день не было особенно жарко, но в зале суда витало напряжение. У некоторых присяжных был смущенный вид. Другие беспокойно ерзали, пока прокурор зачитывал вслух отрывки из книги.
– Разрешили бы вы прочесть это вашим дочерям? – настаивал он, трясясь от негодования. – А вашим сестрам?
Он размахивал изданием Penguin Books за три шиллинга, испещренным рукописными комментариями леди Дороти Бирн. Сэр Лоуренс Бирн, судья, председательствовавший на процессе, воспринял слова прокурора буквально. И отдал книгу на суд своей супруге. Джонс зачитывал в зале самые «скабрезные» части. Делал акцент на терминах, признанных непристойными.
Подсудимой книгой был роман
«Любовник леди Чаттерлей»
. Издательство Penguin Books по случаю тридцатилетия со дня смерти Лоуренса решило переиздать его полную версию. В 1959 году в Англии вступил в силу Закон о непристойных публикациях. Он запрещал распространять произведения, способные «развращать людей». Первой жертвой закона стал именно роман Лоуренса.
В 1928 году флорентиец Пино Ориоли, владелец небольшой антикварной книжной лавки, предложил своему другу – англичанину с темными глазами и кротким взглядом – обратиться в типографию Giuntina. Там могли напечатать роман, который отказались издавать в Англии.
И вот одним теплым февральским утром этот англичанин переступил порог типографии. Он прижимал к себе рукопись так, что было ясно: она ему бесконечно дорога. Я представляю себе, как он шел – шаг за шагом, нетерпеливо и в то же время сдержанно. Лицо чужестранца, и без того худое, выдавало едва скрываемую усталость человека, слишком рано познавшего болезнь, утрату и разочарование. Но в этом необычайно худом лице угадывалась и странная напряженность, необычайная жизненная сила. Она делала его глаза еще более живыми. Твердым, местами порывистым голосом он объяснял типографу, чего хочет.
«Но ведь это то, чем мы занимаемся каждый день», – воображаю я комментарий типографа. И вот первые тысячи экземпляров книги, которую назовут «самым непристойным романом в мире», начали подпольно циркулировать по всей Европе. На обложке выделялось изображение, нарисованное самим Лоуренсом: феникс, взмывающий в небо из пылающего гнезда.
В течение нескольких недель газеты устраивали Лоуренсу публичную порку. Книжные магазины отменили заказы. В Париже автору пришлось защищаться на процессе по делу о непристойности. Тридцать лет спустя, уже в Англии, роман снова оказался на скамье подсудимых. Процесс длился шесть дней, было заслушано более тридцати шести показаний. Свидетелями чередой прошли эксперты, писатели, академики и священнослужители. В конечном итоге один кардинал публично заявил о сакральности любви между Конни и егерем Меллорсом. Это помогло оправдать роман.
Когда я впервые прочитала
«Любовника леди Чаттерлей»
, то не сразу поняла причину такого шума. Ее не поняли и цензоры. Они запретили книгу по самым очевидным и банальным причинам: из-за откровенного изображения сексуальности. Однако она не имеет ничего общего с той истинной революцией, которую представляет собой этот роман.
Сама по себе фабула, казалось бы, не содержит ничего скандального. Многие великие произведения классиков –
«Анна Каренина»
Льва Толстого,
«Алая буква»
Натаниэля Готорна,
«Красное и черное»
Стендаля или
«Милый друг»
Ги де Мопассана – повествуют о замужней женщине, влюбленной в другого мужчину. В XIX веке адюльтер в высшем обществе был своего рода забавной игрой, социальным ритуалом, классифицированным строгим этикетом.
Конечно,
«Любовник леди Чаттерлей»
– история тайной связи аристократки и егеря. Лоуренс рассказал, как образованная, элегантная женщина бросает мужа ради человека из презираемого рабочего класса. Я представляю себе раздраженную реакцию английских дам и их престарелых мужей. Вижу их нахмуренные в гневном презрении брови при чтении детального описания сексуального удовольствия Конни – в эпоху, когда женский оргазм считался симптомом истерии.
И все же я чувствовала, что в романе есть что-то еще. Нечто глубокое и мощное, что способно перевернуть мой мир даже сегодня, когда все табу на секс и любовь, казалось бы, пали. Я читала книгу, не слишком задумываясь о ее значении или о том, почему она меня так
взбудоражила.
Хорошее произведение я узнаю именно по этому чувству. Оно вносит смятение, заставляет сомневаться в незыблемых истинах. Открывает щель там, где раньше была запертая на ключ дверь.
После первого прочтения меня не покидало ощущение перерождения. Книга зажгла внутри какой-то огонек. Заставила течь по венам жизненную силу, которую я считала утраченной. Она дала импульс исследовать новые области сердца и пересмотреть привычные и знакомые идеи. Но только перечитав роман во второй и в третий раз, я поняла истинную революцию, скрытую на его страницах.
Обитель света: портрет Лоуренса
«Стояла усадьба на холме посреди дубравы, но прямо за ней, увы, дымила и чадила огромная труба – там уже главенствовала шахта “Тивершолл”, а у подножия холма прямо от усадебных ворот начиналась деревня – тоже Тивершолл, – тонувшая в сыром мареве. <…>…ей было слышно, как лязгают огромные сита на сортировке, как тяжко вздыхает и отдувается подъемник, как громыхают вагоны, как хрипло в изнеможении гудят шахтовые паровозы. Огонь уже долгие годы пожирал устье шахты “Тивершолл”, но погасить его – накладно».
Дэвид Герберт Лоуренс, «Любовник леди Чаттерлей».
Вот одно из самых первых описаний в романе. Конни, привыкшая к шотландским холмам, потрясена уродством Мидлендса – земли угля и железа. Идиллическая зелень пейзажей ее детства здесь стала черной. И эта чернота прилипает ко всему: к одежде, к лицам шахтеров, к фасадам домов.
Молодой Лоуренс родился в 1885 году в Иствуде, где угольные шахты стремительно превращали сельскую местность в кошмар из дыма, грязи и шума. Сын шахтера, он рос беспокойным юношей. Не хотел, чтобы время проходило впустую, не выносил серости, грусти и монотонности сменявших друг друга дней. Как ночной странник, уставший от теней, он жаждал света, тепла, всего зеленеющего, плодоносящего и плодовитого. Это рождает в писателе стремление к тому, чему он еще не успел дать имя.