Страница 66 из 154
Набоков потерял свой дом, землю, воспоминания детства. Но прежде всего он потерял родной «сладкий и послушный» русский язык. Пока на родине вершится революция, люди убивают друг друга во имя равенства и свободы, экспроприируют земли и имущество, делятся на ленинцев и троцкистов, семья Набоковых находит приют в Германии.
В 1922 году его отец, либерал, выступавший как против монархического абсолютизма, так и против большевизма, был убит во время конференции. Новая утрата болью пронзает душу писателя.
Но в Берлине майской ночью 1923 года Владимир Набоков встречает Веру Слоним, русскую еврейского происхождения. Блондинка, высокообразованная, полиглот, она обладала феноменальной памятью и живым умом. За плечами у Набокова был болезненный разрыв со Светланой Зиверт, которая, поддавшись давлению семьи, не увидела в бедном поэте с ящиком неопубликованных рукописей «завидного жениха». Вера же была полна очарования и грации. Надев маску Арлекина, она подошла к мрачному и нелюдимому молодому поэту и прочитала его же собственные стихи. Женщина тоже была вынуждена покинуть Россию после революции. Через несколько лет они поженились.
Их объединяла не только драма изгнания, но и многое другое: любовь к литературе, шахматы, бабочки и долгие прогулки.
«Да, ты мне нужна, моя сказка. Ведь ты единственный человек, с которым я могу говорить – об оттенке облака, о пеньи мысли и о том, что, когда я сегодня вышел на работу и посмотрел в лицо высокому подсолнуху, он улыбнулся мне всеми своими семечками»
[122]
[Владимир Набоков, «Письма к Вере».]
.
Практичная, решительная, волевая – Вера была всем тем, чем не был Набоков. Она стала для него переводчицей, стенографисткой, архивариусом, агентом и даже телохранителем. Сопровождала во всех поездках. Держала в сумочке пистолет 38-го калибра, готовая защитить мужа.
Не раз Вера спасала рукопись от огня: пока Набоков, терзаемый сомнениями, пытался сжечь черновики, она была твердо уверена, что это шедевр. Без своей жены, признавался Набоков, он не написал бы ни единой строчки. Именно ей мы обязаны публикацией
«Лолиты».
В 1937 году супруги переезжают в Париж. Набоков общается с другими русскими эмигрантами во Франции и в Европе. Начинает заявлять о себе, описывая изгнание, воспоминания, любовь, шахматы и тоску по родине. Он хотел бы оставить позади убийство отца, политику и саму революцию с ее идеологиями.
Но ему это не удается. Новые идеи и мощные доктрины сотрясают Европу. Теперь уже не Ленин, а Гитлер воспламеняет толпы; на знаменах не серп и молот, а свастика. Тогда Набоков берет жену-еврейку и маленького сына и бежит в Америку. Он навсегда прощается с друзьями. Оставляет свою дорогую, но громоздкую коллекцию бабочек, которую невозможно втиснуть в чемодан. Через три недели немецкие танки войдут в столицу, а его парижский дом сравняют с землей. Останется брат, который умрет от истощения в концлагере. А Набокова ждет очередная чужбина. Он останется в США до самой старости. В мирных аудиториях Корнеллского университета он наконец обретет стабильность без трагедий и семейных драм.
О Набокове можно сказать еще очень многое. Он был истинным аристократом – если под этим термином понимать того, кто не боится мнения толпы и следует своим страстям и одержимостям. Обожал открывать, изучать, каталогизировать и коллекционировать бабочек – страсть, унаследованная от матери. Одним из счастливейших дней в его жизни он считал тот, когда во фланелевых шортах, тяжелых ботинках и с большим сачком поймал желтую белянку.
Набоков охотился за бабочками всю свою жизнь: плутал по лесам, долинам и холмам со своими приманками из патоки и пива, в берете на голове и с напряженным взглядом ищейки, готовой выследить, догнать и схватить добычу.
С такой же силой и преданностью он любил шахматы. Изощрялся в изобретении и решении сложнейших задач. Большинству это может показаться скучным времяпрепровождением. Но те, кто знаком с «игрой королей», знают, сколько экстаза, терзаний и интеллектуального возбуждения скрывается за простым движением пешки.
Теперь вы можете понять, почему он так ненавидел политику, философию и этические вопросы; почему глубоко презирал Достоевского и его романы, пронизанные моральными и экзистенциальными вопросами. Когда он рассказывал о нем студентам, то рисовал портрет Достоевского ярким, но в то же время крайне скудным. Как мог Набоков, который скрупулезно выверял каждую деталь своих произведений и считал писателя подобием пророка, не презирать Достоевского? Того, кто ваял незабываемые ландшафты души, но был безразличен ко всему остальному?
В романах Владимира Набокова вы не найдете ни Бога, ни бытия, ни тех великих идей, что движут сюжетами русской классики. Чтение Набокова – путешествие по органам чувств.
Настоящее сенсорное погружение. Это все равно что войти в роскошный лес прилагательных и существительных, цветов и ароматов. По страницам гуляет ветерок, они взбудоражены взрывом жизни и чистейшим эротизмом. Набоков глубоко любил жизнь. Он испытывал возвышенную радость от самого факта существования. Любил гулять, чувствовать и прежде всего
смотреть.
Он обожал наблюдать за звездами, за арабесками света, вышитыми в листве деревьев, за облаками, бегущими по ослепительно-синему небу. Он перенес на бумагу все ощущения, которые испытывал. Но больше всего он любил слова. Ухаживал за ними и чувствовал, что они отвечают взаимностью.
«За обработанной равниной, за игрушечными кровлями медлила поволока никому не нужной красоты там, где садилось солнце в платиновом мареве, и теплый оттенок, напоминавший очищенный персик, расходился по верхнему краю плоского сизого облака, сливающегося с далекой романтической дымкой. Иногда рисовалась на горизонте череда широко расставленных деревьев, или знойный безветренный полдень мрел над засаженной клевером пустыней, и облака Клода Лоррена были вписаны в отдаленнейшую, туманнейшую лазурь… А не то нависал вдали суровый небосвод кисти Эль Греко, чреватый чернильными ливнями, и виднелся мельком фермер с затылком мумии, а за ним тянулись полоски ртутью блестевшей воды между полосками резко-зеленой кукурузы…»
[123]
[Владимир Набоков, «Лолита».]
Перечитайте эту фразу: «там, где садилось солнце в платиновом мареве, и теплый оттенок, напоминавший очищенный персик». Если бы Набоков просто сказал вам, что небо на закате оранжевое, вы бы просто отметили факт и перешли к следующему абзацу. Вместо этого – сколько ощущений рождается из одного образа!