Страница 65 из 154
Набоков: кто же он такой?
Будь Набоков здесь, он в гневе запустил бы в меня своей книгой. Я представляю, как на его высоком лбу пролегает морщина неодобрения. Он ведь терпеть не мог, когда его творчество подвергали психологическому анализу. «Не отождествляйте себя с персонажами, не ищите в книгах идей!» – закричал бы он. Посоветовал бы читать не сердцем и даже не умом, а спинным хребтом. Смаковать ощущения, которые вызывает то или иное произведение. Автор спросил бы вас: «Считаете ли вы, что это хорошо написано?
Оригинально
ли? Какие чувства пробуждает в вас мой слог?»
Набоков был уверен: хорошая книга не должна волновать или заставлять размышлять. Ее задача – вызывать «мурашки» удовольствия. Те, что рождаются из чистого созерцания фантазией писателя.
Его вселенной, что вдруг оживает, движется и наполняется дыханием, словно вызванная взмахом волшебной палочки. Литература для Набокова имеет единственную цель: пробудить в читателе смесь очарования, прерывистого дыхания и дрожи восторга.
Настоящее
искусство не должно предлагать ни уроков, ни ответов.
Хочу сделать небольшое отступление. Со временем я поняла, что
существует четыре типа читателей.
Есть те, кто хочет узнать, «что будет дальше». Сумеет ли Эдмон Дантес совершить свою месть? Отомстит ли Гамлет за смерть отца? Спасет ли герой свою возлюбленную? Это самый элементарный уровень чтения. Хотя поначалу мы, безусловно, можем выбрать роман, трагедию или комедию именно потому, что писателю удалось пробудить в нас любопытство: чем же все закончится?
Рациональный читатель, с другой стороны, подходит к книге, полный вопросов о себе самом, о жизни и о человеке. Он жаждет новых горизонтов с лихорадочным экстазом того, кто пускается в путь к безбрежности бытия. В книге он ищет прежде всего идеи. Великие идеи.
Эмоциональный читатель увлекается историей, потому что отождествляет себя с персонажами. Он хочет понять собственную душу, дать имя тому, что испытывает, что чувствует, что тревожит его сердце. Любая книга – от простого любовного романа до величайшей классики – взывает к эмоциям. Но если посредственные произведения выносят на сцену лишь самые условные и предсказуемые чувства, то хороший роман показывает, насколько сложной может быть наша меланхолия, сколько разных оттенков таится в тревоге, гневе или грусти и какой неповторимый свет и резонанс несет в себе каждая боль и каждая любовь.
Наконец, последний тип Набоков назвал бы «творческим читателем». Он не ищет в книге идей, чувств или лихого сюжета. Он подходит к чтению так же, как если бы рассматривал полотно Рембрандта или Караваджо. Восхищается игрой света, особенной тенью или деталью, которая придает всему целому необычайное ощущение сложности и глубины. Вы смотрите, с какой точностью выписаны складки плоти на ребрах на полотне Караваджо
«Пишущий Святой Иероним»,
и удивляетесь: «Он как живой!» Поражаетесь тому, насколько богато и ослепительно внутреннее видение художника.
Я рассказала вам о читателях, но подразумевала
способы
чтения книги. Если они гармонично сосуществуют, то дают возможность насладиться произведением во всех его аспектах.
Набоков же считает «истинным» читателем единственный тип – творческий. И чтобы понять почему, вы должны узнать историю автора.
Владимир Владимирович Набоков родился в Санкт-Петербурге в 1899 году. Город его детства – место заколдованное. «…Я убежден ныне, что тогда наша жизнь была действительно проникнута каким-то волшебством, неизвестным в других семьях»
[116]
[Владимир Набоков, «Дар».]
, – пишет он в
«Даре»
, самом автобиографичном из своих романов. «От бесед с отцом, от мечтаний в его отсутствие, от соседства тысячи книг, полных рисунков животных, от драгоценных отливов коллекций, от карт, от всей этой геральдики природы и каббалистики латинских имен жизнь приобретала такую колдовскую легкость…»
[117]
[Там же.]
Отец – Владимир Дмитриевич Набоков, член Думы, российского парламента, а мать – Елена Ивановна Рукавишникова. Детство Володи подобно золотому Эдему. С «острова» богатого петербургского дома он переносится в великолепную усадьбу Выра с одиночеством, праздностью и волшебными видами. А в огромном парке, окруженном трепетными тополями, мальчик охотится за бабочками.
Затем внезапно вспыхивает революция. Больше нет ни радостных бесед, ни магии, ни спокойствия, ни солнечных дней. В
«Войне и мире»
, когда французская армия вторгается в Россию, семья Ростовых вынуждена бежать из Москвы. Лев Толстой описывает лихорадочные приготовления, предшествующие изгнанию, – дни, проведенные в упаковывании, укладывании, сворачивании вещей:
«Старый граф… все после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. <…> Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору»
[118]
[Лев Толстой, «Война и мир».]
.
Из рук в руки переходят воспоминания о целой жизни. Выбирается то, что нужно взять с собой, а что бросить. Старые ковры, детские сувениры и свадебные подарки одинаково проходят через «сито»: «оставлялись ненужные вещи и укладывались самым тесным образом самые дорогие»
[119]
[Там же.]
. В дорожный сундук пытаются втиснуть целую жизнь.
Так же, я представляю, было и в семье Набоковых. Из Санкт-Петербурга они бежали в Крым, затем в Великобританию, чтобы в конце концов добраться до Берлина.
Когда в марте 1919 года юный Набоков покидал Россию, он не знал, что никогда больше не вернется в родной дом. Никогда больше не увидит «двух смирных бурых медведей, державших над фамильным гербом заманчивую шахматную доску; ни маленькую таксу, происходившую от собаки доктора Антона Чехова»
[120]
[Пьетро Читати, «Чай безумного шляпника».]
. Не пройдет по Невскому проспекту, не выйдет на скованную льдом Неву, где мальчишкой катался на коньках. Он больше не почувствует колючий запах снега, когда арктическая весна заставляет крыши домов сиять голубоватым оттенком. Не насладится незабываемыми белыми ночами Петербурга. «Все, что он видел, слышал, чувствовал и пережил за первые двадцать лет своего существования, внезапно провалилось в печальный, пустой и великолепный колодец прошлого, более далекого, чем Египет фараонов»
[121]
[Там же.]
.