Страница 56 из 154
Но ему это не удается. Новые идеи и мощные доктрины сотрясают Европу. Теперь уже не Ленин, а Гитлер воспламеняет толпы; на знаменах не серп и молот, а свастика. Тогда Набоков берет жену-еврейку и маленького сына и бежит в Америку. Он навсегда прощается с друзьями. Оставляет свою дорогую, но громоздкую коллекцию бабочек, которую невозможно втиснуть в чемодан. Через три недели немецкие танки войдут в столицу, а его парижский дом сравняют с землей. Останется брат, который умрет от истощения в концлагере. А Набокова ждет очередная чужбина. Он останется в США до самой старости. В мирных аудиториях Корнеллского университета он наконец обретет стабильность без трагедий и семейных драм.
О Набокове можно сказать еще очень многое. Он был истинным аристократом – если под этим термином понимать того, кто не боится мнения толпы и следует своим страстям и одержимостям. Обожал открывать, изучать, каталогизировать и коллекционировать бабочек – страсть, унаследованная от матери. Одним из счастливейших дней в его жизни он считал тот, когда во фланелевых шортах, тяжелых ботинках и с большим сачком поймал желтую белянку.
Набоков охотился за бабочками всю свою жизнь: плутал по лесам, долинам и холмам со своими приманками из патоки и пива, в берете на голове и с напряженным взглядом ищейки, готовой выследить, догнать и схватить добычу.
С такой же силой и преданностью он любил шахматы. Изощрялся в изобретении и решении сложнейших задач. Большинству это может показаться скучным времяпрепровождением. Но те, кто знаком с «игрой королей», знают, сколько экстаза, терзаний и интеллектуального возбуждения скрывается за простым движением пешки.
Теперь вы можете понять, почему он так ненавидел политику, философию и этические вопросы; почему глубоко презирал Достоевского и его романы, пронизанные моральными и экзистенциальными вопросами. Когда он рассказывал о нем студентам, то рисовал портрет Достоевского ярким, но в то же время крайне скудным. Как мог Набоков, который скрупулезно выверял каждую деталь своих произведений и считал писателя подобием пророка, не презирать Достоевского? Того, кто ваял незабываемые ландшафты души, но был безразличен ко всему остальному?
В романах Владимира Набокова вы не найдете ни Бога, ни бытия, ни тех великих идей, что движут сюжетами русской классики. Чтение Набокова – путешествие по органам чувств.
Настоящее сенсорное погружение. Это все равно что войти в роскошный лес прилагательных и существительных, цветов и ароматов. По страницам гуляет ветерок, они взбудоражены взрывом жизни и чистейшим эротизмом. Набоков глубоко любил жизнь. Он испытывал возвышенную радость от самого факта существования. Любил гулять, чувствовать и прежде всего
смотреть.
Он обожал наблюдать за звездами, за арабесками света, вышитыми в листве деревьев, за облаками, бегущими по ослепительно-синему небу. Он перенес на бумагу все ощущения, которые испытывал. Но больше всего он любил слова. Ухаживал за ними и чувствовал, что они отвечают взаимностью.
«За обработанной равниной, за игрушечными кровлями медлила поволока никому не нужной красоты там, где садилось солнце в платиновом мареве, и теплый оттенок, напоминавший очищенный персик, расходился по верхнему краю плоского сизого облака, сливающегося с далекой романтической дымкой. Иногда рисовалась на горизонте череда широко расставленных деревьев, или знойный безветренный полдень мрел над засаженной клевером пустыней, и облака Клода Лоррена были вписаны в отдаленнейшую, туманнейшую лазурь… А не то нависал вдали суровый небосвод кисти Эль Греко, чреватый чернильными ливнями, и виднелся мельком фермер с затылком мумии, а за ним тянулись полоски ртутью блестевшей воды между полосками резко-зеленой кукурузы…»
[123]
[Владимир Набоков, «Лолита».]
Перечитайте эту фразу: «там, где садилось солнце в платиновом мареве, и теплый оттенок, напоминавший очищенный персик». Если бы Набоков просто сказал вам, что небо на закате оранжевое, вы бы просто отметили факт и перешли к следующему абзацу. Вместо этого – сколько ощущений рождается из одного образа!
Набоков вызывает в воображении цвет «очищенного персика». Вы тут же думаете о форме и аромате фрукта. О том, как разрезаете персик и погружаете пальцы в его нежную ароматную мякоть, а липкий сок стекает по руке. Или, возможно, вы вспоминаете детство: сочные фрукты и те теплые летние вечера, когда время казалось бесконечным.
Чтобы описать облака на обычном небе, Набоков призывает на помощь Клода Лоррена. Этот французский живописец знаменит своими сумеречными пейзажами. Если вы никогда не видели его картин, отложите книгу и взгляните на них. Облака, которые Гумберт видит из окна автомобиля, обладают той же легкостью, что и полотна Лоррена. Такое короткое описание передает чувство воздушности, ностальгии.
Или же Набоков говорит о «резко-зеленой» (verde aspro) кукурузе. Это «резко», соединенное с «зеленым», заставляет вас думать о вкусе цитрусовых и запускает целую серию ментальных ассоциаций. Мне, например, «резко-зеленый» – кто знает почему – напоминает маленькое окошко с видом на море, запах соли и волны, разбивающиеся о берег. Сколько спящих воспоминаний, сколько эмоций может пробудить одна простая фраза…
А его «знойный безветренный полдень» нам, итальянцам, напоминает знаменитое стихотворение Эудженио Монтале
«В полдень, жарой угнетенным, в тени огородной стены…»
. Слово «полдень» открывает ящичек в памяти, где хранятся школьные времена – фартуки и стихи, заученные как считалочки. Какой писатель сегодня рискнет использовать «полдень»? Но сколько воспоминаний и ощущений теряется с исчезновением одного-единственного слова!
Если вы попробуете сейчас произнести вслух «знойный безветренный полдень», то почувствуете, как фраза наполняет рот и оставляет на губах восхитительный вкус. Одним словом, если у вас хватит терпения позволить слогу Владимира Набокова ласкать, соблазнять и, наконец, баюкать вас, то все ваши чувства – обоняние, зрение, слух, вкус, осязание – испытают мурашки.
«Лолиту»
нужно «пить» маленькими глотками. Смакуйте ее метафоры, сравнения, словесные игры. Советую читать не более пятидесяти страниц в день, иначе вы рискуете быть ошеломленными и ослепленными богатством образов.
Однако очарование
«Лолиты»