Страница 57 из 154
не исчерпывается лишь роскошью прозы. Она живет собственной жизнью, за пределами намерений автора. Увлекает нас в иное пространство, как ветры у мыса Малея увлекли Одиссея за пределы изведанного мира.
«Лолита»
принадлежит царству мифа.
Подмена личности
С самых первых строк мы становимся свидетелями настоящей кражи идентичности: Гумберт дает Долорес имя Лолита. Он воссоздает и лепит ее по своему желанию, придавая героине черты своей первой утраченной любви. Он присваивает себе личность Долорес, отнимает ее историю, индивидуальность. Таким образом, Долорес
становится
Лолитой.
Неслучайно при первой встрече девочка описывается очень бегло, почти мельком. На протяжении всего романа мы почти ничего не узнаем о самой Долорес. Нам неведомы ее чувства, эмоции, мысли. Мы можем лишь догадываться о них через реакции, отфильтрованные взглядом Гумберта. Лолита – его порождение, а не человек из плоти и крови.
Изначально люди верили, что слова – как заклинания. В Древней Греции существовало убеждение: человек может обрести власть над другим, если узнает его имя. Имя обладает силой. Его, а не статуи или изображения, уничтожали древние римляне, когда хотели стереть память о ком-либо.
Называть – значит в некотором роде «созидать». Это хорошо знали древние завоеватели. Тот, кто покорял землю, имел право навязать свой язык порабощенному народу. В библейском повествовании Бог поручает Адаму дать имена животным, так как назначает первого человека господином над всеми существами земного рая.
Давать вещам имя, называть и переименовывать их, оставлять на них отпечаток собственного языка – это акт обладания, завоевания и господства. Буквально на днях вышло прекрасное эссе под названием
«Войны за язык»
. Я купила его импульсивно.
Теперь мне с тумбочки подмигивает обложка с надписью «Тот, кому удается контролировать язык, решает, о чем будут думать люди».
Задумывались ли вы, почему в социальных сетях алгоритмы запрограммированы вмешиваться при использовании определенных слов? Или почему в Китае простые, обиходные слова оказываются «под запретом»? Потому что если вы не даете вещи имени, ее не существует.
«Границы моего языка становятся границами моего мира»
[124]
[Фраза принадлежит австрийскому философу Людвигу Витгенштейну. – Прим. ред.]
. Язык – инструмент контроля. Вот почему режимы во все времена и эпохи манипулировали смыслом вещей, выворачивали его наизнанку и пытались называть по-другому. Так войны превращаются в «санкционированное применение силы».
Первая форма сопротивления любому влиянию –
называть вещи своими именами.
Язык творит, определяет, сообщает и очаровывает. Набоков, будучи истинным жонглером слов, прекрасно это знал. Он с маниакальным вниманием расставляет слова на бумаге, чтобы вызвать у нас точные ощущения. Язык для Набокова – величайшее богатство, драгоценный клад. Самой большой трагедией его жизни было не изгнание из страны, а безвозвратная потеря родного русского.
«Моя личная трагедия… состоит в том, что мне пришлось оставить свой родной язык, родное наречие, мой богатый, бесконечно богатый и послушный русский язык, ради второсортного английского»
[125]
[Владимир Набоков, «Строгие суждения».]
.
Но язык, как хорошо знают мошенники и демагоги, умеет ослеплять, прятать и скрывать. Слова, лишенные сути и смысла, обманывают, завлекают, манипулируют и запутывают.
Гумберт, без сомнения, принадлежит к этой категории. Он мастерски выстраивает для нас, читателей, медленный путь обольщения. Фраза за фразой, слово за словом, он плетет заклинание, колдовство. Если мы остановимся, чтобы задуматься о природе Гумберта, его фантазии вызовут отвращение и абсолютное осуждение. Но при чтении
«Лолиты»
с нами происходит нечто иное. Мы оглушены лавиной слов, рассуждений и чувственных деталей, которые заманивают нас в подготовленную паутину. Мы обнаруживаем себя связанными по рукам и ногам.
ТРЕНИРУЕМСЯ ЧИТАТЬ: ИСКУССТВО ВЛАДЕНИЯ ЯЗЫКОМ
Такие книги, как
«Лолита»
Владимира Набокова,
«Моби Дик»
Германа Мелвилла,
«В поисках утраченного времени»
Марселя Пруста,
«Так говорил Заратустра»
Фридриха Ницше, объединяет одна черта: о них много кто слышал, но мало кто читал. Есть классика, в которую влюбляешься с первого взгляда. Она захватывает с самой первой строчки, потому что «читаешь – словно сам написал, точно это, примерно говоря, мое собственное сердце, какое оно уже там ни есть, взял его, людям выворотил изнанкой, да и описал все подробно – вот как!»
[126]
[Федор Достоевский, «Бедные люди».]
Но существуют и другие шедевры, которые начинаются исподволь:
«Война и мир»
Льва Толстого,
«Грозовой перевал»
Эмили Бронте или
«Джейн Эйр»
Шарлотты Бронте. Читатель часто «увязает» на первых страницах и порой бросает книгу, обещая себе вернуться к ней позже.
Что касается
«Лолиты»
, читатель может испытать чувство растерянности. Скорее всего, он купил ее, привлеченный ореолом славы и таинственности романа. Но после страницы, двух, пяти его недоумение растет. Дойдя до десятой или двадцатой, он закрывает книгу, решив никогда больше ее не открывать. Он думает: «Тот, кто назвал эту книгу шедевром, должно быть, сумасшедший!» или: «Может, это и шедевр, но я недостаточно умен или образован, чтобы его понять». Так случилось и со мной.
Причина подобной реакции – стиль письма. Владимир Набоков был виртуозом слова. Это Никколо Паганини, только в прозе. Его текст богат придаточными предложениями, вставными конструкциями и длинными периодами. Тот, кто не привык к такому, с трудом погружается в роман. Сегодня господствует мнение, что короткие, простые и линейные фразы читаются без усилий, в то время как длинные пассажи неизбежно требуют огромного труда и предельной концентрации. Но это не так.
Я унаследовала от отца страсть к высокогорью и лыжам. В нашей семье зимние лыжи – почти ритуал. Для меня мало что в мире сравнится с удовольствием от спуска. Он дарит ощущение полета, когда ветер свистит в ушах и ты за считаные минуты преодолеваешь километры лесов, троп и заснеженных долин. И опьяняющее чувство свободы, когда смотришь сверху на мир, уютно устроившийся внизу.