Страница 119 из 154
Жить в свете: книги как следы души
О нас многое становится понятно по книгам, которые мы читаем. Особенно по тем, которые мы
решаем перечитать
. А если посмотреть, как человек обращается с книгой, то можно понять вообще все.
Нетронутая, безупречная книга означает, что владелец хранил ее как драгоценное сокровище. Загнутые уголки и пометки на полях – знак того, что читатель вел диалог с написанными словами. Обдумывал фразы и вопрошал автора в моменты, когда не знал, как поступить (или когда знал это слишком хорошо). Если же книга выглядит потрепанной, значит, кто-то «жил» ею: читал и перечитывал, пока не стер переплет.
Я люблю старые издания. Обожаю запах пожелтевшей бумаги. Но больше всего мне нравятся «прожитые» книги – с подчеркнутыми словами, заметками на полях. Они рассказывают мне историю своих владельцев. Некоторые подчеркивания – как настоящие признания, открывают трепет, восторг или раны сердца. Ведь неслучайно читатель захотел навсегда зафиксировать на бумаге определенные слова.
Глядя на эти пометки – иногда легкие и едва заметные, как взмах крыла, иногда точные, как пуля, – я представляю себе человека, который их сделал. Он становится мне дорог, словно давно потерянный друг. Он говорит со мной о душевных тайнах через свои подчеркивания, а я отвечаю ему своими.
Нечто подобное случилось со мной при чтении необычайного романа Орианы Фаллачи
«Человек»
. Считаю, что каждый юноша и каждая девушка, каждый мужчина и каждая женщина должны прочитать его хотя бы раз в жизни. Он принадлежит к редкому виду произведений, что «заставляют кровоточить», как сказал бы Паоло Нори.
Эти книги, кажется, состоят не из страниц, а из лоскутов души. Сотканы из пота, слез, плоти, крови, выстраданной и прожитой жизни. Возможно, они не всегда безупречны по стилю. Однако заслуживают того, чтобы пережить время и храниться не в школьных учебниках, а в сердцах.
«Человек»
рассказывает историю Александроса Панагулиса, будущего спутника Орианы Фаллачи. У главного героя, как и у Антигоны, горящее сердце и ненасытное мужество. Он не хочет жить в тишине, ползая и умоляя. Страху, инерции и покорности большинства Александрос противопоставляет силу одиночки, восставшего против системы. В Греции 1960-х годов демократии больше нет: в результате государственного переворота власть захватили военные («черные полковники»).
Как и при любой диктатуре, в обществе нередки смерти, убийства, депортации. Тех, кто сопротивляется режиму, пытают и убивают. Остальные же ради спасения выбирают молчание. Мысли, эмоции, слова уходят в тень, потому что режим хочет контролировать жизнь и прежде всего – разум людей.
В двадцать лет Александрос вступает в ряды Сопротивления военному режиму Пападопулоса и 13 августа 1968 года пытается положить ему конец. Он верил, что может прекратить боль, убийства и террор с помощью одного детонатора. Детонатор должен был уничтожить диктатора.
Покушение терпит неудачу. Александроса арестовывают. Потом месяцы пыток в застенках ЕСА – особого отдела военной полиции. Эти здания, как знаменитая Лубянка в Москве или «Министерство любви» в романе
«1984»
Джорджа Оруэлла, подобны черным дырам в астрофизике. Тот, кто в них попадает, вряд ли выйдет обратно. В конце концов проходит судебный процесс – настоящий фарс. Александрос холодно смотрит на судей, твердо выдерживая их взгляд. Он не колеблется, не дрожит и не молит о пощаде.
«Разумеется, я принимаю обвинение. Я никогда не отвергал его. Ни на допросе, ни перед вами. И сейчас я с гордостью повторяю: да, я заложил взрывчатку, я взорвал две мины. С целью убить того, кого вы называете президентом. <…> Если я нахожусь здесь, то потому, что верю в Человека. А верить в Человека – значит верить в его свободу. Свободу мысли, слова, критики, оппозиции – все то, что фашистский переворот Пападопулоса уничтожил год назад. <…> Я знал об опасностях, которые меня ждали. Так же, как сейчас знаю наказание, которое вы мне назначите. Я знаю, что вы приговорите меня к смерти. Но я не отступаю, господа члены военного трибунала. Более того, я уже сейчас принимаю этот приговор»
[218]
[Ориана Фаллачи, «Человек».]
.
Эти слова мог бы сказать Софокл или Антигона. С той лишь разницей, что Антигона – вымышленный персонаж, а Александрос – реальный. Так, всего в двадцать восемь лет, героя приговаривают к смерти.
Меня бросает в дрожь, когда я пытаюсь представить, что он чувствовал и о чем думал в тот момент. А дальнейшие события я хочу описать, как это сделала бы Ориана Фаллачи, обращаясь к Александросу на «ты».
В день твоей казни ты вспоминал, что Достоевский писал о «последних пяти минутах жизни» приговоренного к смерти. О том, каким безмерным, бесконечным и драгоценным казалось ему каждое мгновение. Твои же «пять минут» растянулись на дни. Казнь отложили. Смерть перенесли на час. Потом еще на один, еще и еще. Тебя оставили в невыносимом ожидании, когда каждая минута могла стать последней. А ты спрашивал себя: «Все случится сейчас? Станет ли этот час моим концом?» Такая пытка, капля за каплей, длилась несколько суток.
В конце концов пришло нежданное помилование, дарованное под давлением международного резонанса: вся Европа требовала твоего освобождения. Тебя перевели в тюрьму Бояти – в камеру, вырытую глубоко под землей, размером не больше могилы. Это и была могила. Тебя похоронили заживо.
Антигону тоже хоронят заживо: Креонт приговаривает ее провести остаток дней в заточении в пещере. Греки верили, что проливать кровь девственницы – к несчастью. Поэтому Креонт выбирает участь хуже смерти. Он велит замуровать девушку, чтобы она медленно умирала от удушья. Антигона избегает этой участи, так как сама лишает себя жизни.
Ты же остался там – ослепший, запечатанный, замурованный заживо, с землей в ушах и во рту. Было ли это тем самым «драгоценным временем», о котором говорил Достоевский? Куда делась острота чувств, что захватывает тебя и заставляет проживать каждый миг с предельной полнотой? Куда делся свет? Здесь, под землей, только тени.
Ты оставался в этом лимбе, ни жив ни мертв, пока спустя долгие годы тебя не освободили по другому, запоздалому помилованию. И тогда ты вышел из могилы. Воскрес, как Лазарь. И бросился в жизнь с такой яростью, с такой отчаянной страстью, словно хотел компенсировать все те минуты, часы, дни, что у тебя украли.
Никакое резюме, никакое объяснение не сможет воздать должное Ориане Фаллачи и ее «
Человеку