Страница 120 из 154
». Но я хочу добавить одну вещь – рассказать о причине, по которой я заговорила об этой книге, и о силе, скрытой в пометках на полях. Некоторые слова и фразы вонзаются в мозг, впечатываются в душу. На протяжении многих лет Александрос продолжал возвращаться к одной мысли Достоевского:
«…ты часами листал два тома
“Идиота”
, но тщетно, и под конец сказал: “Может, я ошибаюсь”. Ты не ошибался: я узнала об этом только после твоей смерти. Именно после твоей смерти я нашла тот отрывок, который ты безуспешно искал в тот день. Неизвестно, когда ты вложил между страниц клочок бумаги, и книга открылась сама, как только я взяла ее в руки. И вот они – слова, которые ты подчеркнул, те последние пять минут, в которых ты узнавал себя: “Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней… Он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелее, как беспрерывная мысль: ‘Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!’ ”. Ты отметил и вопрос Аглаи Епанчиной: “Что же он сделал потом с этим богатством? Жил ли он, каждой минуте счет держал?” И ответ князя Мышкина: “О нет. Он мне сам говорил, когда я его об этом спрашивал. Вовсе не так жил и много, много минут потерял”. Но рядом со словами князя Мышкина ты поставил огромный вопросительный знак»
[219]
[Ориана Фаллачи, «Человек».]
.
Этот вопросительный знак говорит о жажде справедливости и свободы. О мстительной судьбе. О небе, которое обрушивает град, наносит тысячи ран. О стрелах, что пронзают и пригвождают к земле. Имена этих стрел – презрение, насмешка, непонимание. С ними герой сталкивается в мире трусов, где героизм называют безумием, а мужество вызывает лишь издевку.
Вопросительный знак говорит о головокружительном падении того, кто стремится к звездам, но оказывается заживо погребенным в могиле. Ведь ничто значимое не завоевать без боли. За такие вещи, как свобода, мужество и верность себе в этом мире, мы платим кровью, слезами и потом.
Он говорит и о толпе, которая «длинной волной, круглым, тяжелым валом накатила на меня и опустошила, вскрыла, оголила гальку на прибрежье души. Унизительно. Я обратился в мелкую гальку»
[220]
[Вирджиния Вулф, «Волны».]
. Но прежде всего в том вопросительном знаке был, как мне кажется, секрет жизни – ее полноты и интенсивности. О ней говорил Достоевский, но сам ее не нашел. Я тоже искала ее всю свою юность.
Недавно я наводила порядок на чердаке и наткнулась на старое издание
«Антигоны»
, сохранившееся еще со школьных времен. Обложка превратилась в лохмотья, корешок, изъеденный временем, рассыпался. На титульном листе, рядом с парой каракулей, было написано мое имя. «Смотри-ка, кто нашелся, – казалось, говорила она мне, – сколько времени прошло с тех пор, как по утрам ты нетерпеливо запихивала меня в рюкзак, как в классе рассеянно листала страницы, стремясь поскорее перевести слова, вместо того чтобы вникнуть в их смысл».
Затем, охваченная ностальгией, я перелистывала страницы и наткнулась на свою заметку. Там, где Креонт спрашивает Антигону: «Не стыдно ли, что ты одна не хочешь / Молчать?»
[221]
[Софокл, «Антигона».]
, слово «стыдно» было подчеркнуто дважды, а над этим «ты одна» стоял жирный вопросительный знак.
В подростковом возрасте меня не покидало ужасное ощущение, будто со мной что-то не так. В шестнадцать лет хочется любви, радости, одобрения. Хочется, чтобы тебя убаюкали защитные волны обыденности. Я же всегда чувствовала себя не в своей тарелке, неадекватной. Поэтому подчеркнула слово «стыдно» как своего рода молитву. Мне хотелось найти мужество самовыражаться, кем бы я ни была. Осмелиться стать писательницей и писать то, что будоражило мою плоть и сердце. Не обращать внимания ни на моду, ни на желания других.
«Антигона»
и
«Человек»
говорили мне о важности поиска собственного пути и о цене, которую за него приходится платить.
«Идиот»
же Достоевского наводил грусть. Я то и дело вспоминала знаменитую фразу князя Мышкина о пяти минутах и каждый раз думала, что потратила впустую уже много дней и часов.
Особенно часто я размышляла о том, что мне дало и что отняло писательство. Не буду пытаться втиснуть в несколько строк тот экстаз, ту совершенную радость от создания чего-то живого из ничего. Но немногие представляют себе жертвы, которых требует искусство. Это часы, дни, месяцы и годы, превращенные в пыль. Запертая комната, полумрак и скорая близорукость. Раскалывающаяся голова в погоне за идеальным изгибом фразы. Поиск «того самого» глагола, чтобы передать ритм, и прилагательного, что увенчает строку.
«Вовсе не так жил и много, много минут потерял», – признавался князь Мышкин, и я внутренне соглашалась. Огромное количество моих дней было вынуждено умереть в спешке, суете и забвении. Но я не понимала того вопросительного знака, который Александрос поставил на полях. Неужели тот, кто провел лучшие годы в подземелье, нашел секрет той полноты и интенсивности?
Иногда казалось, что я разгадала тайну этого знака. Но не могла облечь смысл в слова. Но однажды все стало ясно. Это случилось в августе 2024 года, во время выступления гимнастки Софии Раффаэли на Олимпийских играх.
Эта необыкновенная, божественная девушка заставила сопереживать полмира всего за девяносто секунд! С виду такая маленькая и хрупкая, спортсменка за мгновения переписала историю итальянской художественной гимнастики. Она завоевала первую в дисциплине индивидуальную олимпийскую медаль.
В девяноста секундах ее выступления есть все: сердце, жертва, экстаз, красота. Танцуя, София уподобляется бабочке: на кончиках пальцев едва касается помоста, прыгает, подбрасывает снаряд и ловит его. Она и мяч – единое целое. Кажется, будто девушка буквально парит в воздухе. А потом – то падение, проклятая помарка, которая стоила ей золота. Зрители замирают, но спортсменка поднимается и продолжает очаровывать. Она показывает: важно не то, что ты упал, а то, как ты поднялся.