Страница 11 из 154
«Последний день приговоренного к смерти»
Виктора Гюго. Могла бы упомянуть Федора Достоевского или Данте, в чьих произведениях поиск Бога, смерть и жажда бессмертия неразделимы.
Но даже в буржуазных драмах, которые кажутся далекими от великих экзистенциальных вопросов, смерть всегда подстерегает героев. Она угрожает земному счастью, ставит предел и рамки человеческим амбициям и мечтам. Становится фоном, на котором строится любой конфликт.
Осознание смертности в
«Дон Кихоте»
Мигеля де Сервантеса превращается в стремление к героическим поступкам. В
«Будденброках»
Томаса Манна оно превращается в одержимость и преданность роду. Смерть питает и новеллы Боккаччо. Присутствует в порыве к «бесконечным пространствам» и «молчанью неземному» в
«Бесконечности»
Джакомо Леопарди. Звучит в мольбе, которую блуждающий пастух Леопарди обращает к луне, спрашивая: «Куда ведет это мое краткое странствие?» Смерть громко требует мести в трагедиях Уильяма Шекспира. Она – сцена и поле битвы, когда встает вопрос о погребении усопших, как в
«Антигоне»
Софокла.
Смерть – вечная константа, двигатель любого действия.
И одновременно она отрицается, подавляется, замалчивается в реальной жизни. Это словно вытесненное из сознания явление. Однако исключить противостояние со смертью означает не только отказаться от литературы и лишить ее смысла, но и отказаться от жизни. Потерять тот стимул, ту тень, которая благодаря контрасту заставляет каждый день сиять столь ярким светом.
Возвращение царя: умение желать
После долгих скитаний наступает момент, когда Одиссей наконец возвращается на любимую Итаку. Он снова видит родной город, дом, сына Телемаха, который уже стал мужчиной. Одиссей осознает, как много лет уже прошло. Это момент ностальгии и одновременно – момент действия: после того, как женихи узурпировали его царство, герой возвращает себе то, что принадлежит ему.
Но есть еще одна сцена. Она менее знаменательна, но столь же прекрасна. Я говорю о встрече Одиссея, переодетого нищим, со скромным свинопасом Эвмеем. Эвмей не узнает своего царя в этом бедняке, но принимает достойно: предлагает кров, делится едой. Вот почему Гомер называет его «божественным».
Эвмей никогда не забывал Одиссея и всегда оставался ему верен. Но, главное, будучи бедняком среди бедняков, он великодушен и имеет доброе сердце. Относится ко всем с благосклонностью, будь то цари или нищие в поисках ночлега.
Одиссей жаждет новостей о своей жене и сыне и расспрашивает Эвмея обо всем. Делает это аккуратно, притворяясь попавшим в беду критским купцом. Он рассказывает свинопасу фантастическую историю. Но через ложь искусства, через вымысел открывает правду о самом себе. Точно так же художник использует фантазию, чтобы прийти к истине.
«Храбрейших товарищей выбрав, / С ними в засаду я шел, беду для врагов замышляя. / Мыслью о смерти мое никогда не тревожилось сердце. / Первым бросаясь вперед, поражал я копьем моим острым / В поле противника, мне уступавшего ног быстротою. / Был таким я в боях. Полевых же работ не любил я, / Как и домашних забот»
[44]
[Гомер, «Одиссея».]
.
Ему были дороги «островесельные корабли», «бой, и крылатые стрелы, и медноблестящие копья»
[45]
[Там же.]
– вещи, которых другие боятся.
Одиссей исповедуется Эвмею и самому себе. Он признается в неугомонном сердце того юноши, которому нравилась только слава, опасность, вызовы. Такого человека больше нет. Привязанности героя изменились, горизонты сместились. После того как Эвмей поведал, как женихи посягнули на его отечество, терзали его жену, подвергали опасности его сына, Одиссей произносит: «О, если б молод я был и был бы силен, как в то время, / Как мы под Троей засаду устроили целым отрядом!»
[46]
[Там же.]
Эвмей, который считает его простым купцом, не придает этим словам значения. Но Гомер придает. Он очень точен в выборе фраз и заставляет Одиссея выразиться в такой глагольной форме, которой нет в нашем языке:
оптативе.
Греки хотели создать отдельный способ для выражения надежды, желания. Но не какого-нибудь. Это не сослагательное «я хотел бы» или условное наклонение «я мог бы». Оптатив – нечто более ценное. Он выражает не просто мечту или возможность, а балансирует между возможным и невозможным, между «может быть» и «еще нет».
Для специалиста по греческому языку Андреа Марколонго оптатив – глагольное наклонение того, кто смотрит на море и хочет отправиться в путь. Он знает, что успех путешествия зависит не от попутного ветра или товара в трюме, а от мужества «снять якорь, оставить все и отправиться или испугаться и остаться»
[47]
[Андреа Марколонго, «Гениальный язык. Девять причин полюбить греческий».]
.
Оптатив – глагольное наклонение Новака Джоковича, родившегося в Белграде не в том месте и не в то время. С детства он играет на теннисном корте перед пиццерией своих родителей. Его подростковое тело светится странным светом, концентрация читается в глазах, в ногах, в напряженных мышцах.
Кто-то замечает этого долговязого парня, который на корте с ракеткой в руке, кажется, рисует произведение искусства. «Редкостный талант», – говорят все. Но тут в Белграде вспыхивает война. Начинаются бомбежки и смерти. Джокович бежит из своей страны вместе с семьей. Несмотря на вынужденное переселение и изгнание, он становится одним из лучших теннисистов всех времен.
И его игра, его мощные, резкие, точные удары ракеткой создают ощущение, будто перед нами Микеланджело, ваяющий своего Давида. Мы видим не теннисиста, противостоящего сопернику на корте, а человека, который ракеткой высекает собственную судьбу.
Оптатив – наклонение Нади Батоклетти, молодой бегуньи на средние дистанции. На рассвете она бегает вверх и вниз по склонам Клеса. Затем отправляется на пробежку вечером, под бдительным взглядом отца, который следует за ней на велосипеде. Потому что трудно достигнуть чего-то без труда, без жертв, без боли.
Оптатив – наклонение того, кто пробует, снова пробует и не сдается. Даже когда на Олимпиаде в Париже у тебя вырывают медаль в самый последний момент, как случилось с Надей. Но желание сильнее боли и травм. После стольких усилий и радостей, разочарований и поражений, после травмы посреди гонки медаль придет.