Страница 107 из 154
. А затем Приам делает нечто столь же потрясающее: он говорит. И слова обнажают его сердце: <…> над моим злополучием сжалься, / Вспомнив Пелея отца: несравненно я жалче Пелея! / Я испытую, чего на земле не испытывал смертный: / Мужа, убийцы детей моих, руки к устам прижимаю!»
[207]
[Гомер, «Илиада».]
Речь Приама настолько красноречива, а горе настолько подлинно, что ему удается пробить броню души Ахилла. И Ахилл – непобедимый, непреклонный – отстраняет руку властителя от своих колен, и они оба плачут вместе.
«Илиада»
, поэма о силе, завершается примирением двух заклятых врагов, слезами Приама и Ахилла. Гомер этой сценой говорит нам о силе. Она не в мускулах, не в умении владеть мечом, не в богатстве и не в могуществе. У Приама было и то и другое, но он преклонил колени. Ахилл ни перед чем не колебался и никого не боялся, но заплакал. В этот миг оба они были ведомы иным, высшим чувством.
Сила – не только в том, за что ты сражаешься, но и в том, перед чем преклоняешь колени.
Сила в словах. Они подобны стрелам, пронзающим сердца. И сила – в смирении. Любить и быть смиренным – одно и то же. Любить – значит отбросить гордыню. Приам встает на колени перед врагом из любви к сыну. В конечном счете горы движет – «движет солнце и светила»
[208]
[Данте Алигьери, «Божественная комедия».]
, как сказал бы Данте, – только любовь.
Приам – не просто царь, но и отец. Когда он склоняется перед Ахиллом, отец в нем берет верх над государственным мужем. В этот миг война перестает быть славной и героической. В ней нет места песням о подвигах. Остается лишь боль сокрушенного родителя, который умоляет вернуть хотя бы тело сына. Совсем иной породы Креонт. Он скажет о себе и об Антигоне: «…хотя и дочь она сестры моей. / Но если бы еще по крови ближе / Была, чем все, кого объединил / У очага семейный Зевс-хранитель, / И то, клянусь, возмездья не могла б / Избегнуть – нет!»
[209]
[Софокл, «Антигона».]
Боль Приама – та же, что и у Антигоны. Антигоне нет дела до законов, эдиктов и царских указов. Она не понимает языка войны и холодной государственной необходимости. Ее законы – те, что начертаны в сердцах людей и превыше власти любого царя. Она решает похоронить брата вопреки запрету Креонта.
«ИСМЕНА: Каким огнем полна твоя душа!
АНТИГОНА: Усопшему любовь моя отрадна»
[210]
[Там же.]
.
Героиня выходит за городские стены, идет сквозь предрассветную тьму и наконец видит растерзанное тело Полиника. Вороны уже начали свой пир. Она бросает на брата горсть земли. Такой символический жест вмещает в себя все: милосердие, сестринскую любовь, жертвенность, мужество и преданность. Это акт вызова, безмолвный, но мощный бунт. Вскоре героиню обнаруживает стража. Ужасный крик застревает у нее в груди. Стражники уводят ее и доставляют в царские покои.
Кульминация всей трагедии – диалог между Креонтом и Антигоной. Не просто спор двух людей, а столкновение двух разных концепций бытия.
Рожденная любить: стать судьбой
«КРЕОНТ: Зачем главу склонила? Отвечай: / Виновна ты иль нет?
АНТИГОНА: Я не скрываю – / Я твой закон нарушила.
КРЕОНТ: <…> А ты скажи нам прямо: волю нашу / Ты знала ли?
АНТИГОНА: Не знать я не могла: / Весь город знал.
КРЕОНТ: И преступить закон / Осмелилась?
АНТИГОНА: Закона твоего / Не начертал ни бог, ни справедливость, / Царящая в загробном мире. Нет, / Не знала я, что, по земному праву / Царей земных, ты можешь, человек, / Веления божественных законов, / Неписаных, но вечных, преступать / И не вчера рожденных, не сегодня, / Но правящих всегда, – никто из нас / Не ведает, когда они возникли»
[211]
[Софокл, «Антигона».]
.
И затем продолжает:
«АНТИГОНА: Когда б не страх, сковавший им уста, / Оправдана была бы я народом. / Но, кроме всех неисчислимых благ, / Принадлежит земным владыкам право / Все говорить и делать, что хотят.
КРЕОНТ: Ты мыслишь так одна во всем народе.
АНТИГОНА: Так мыслят все, но пред тобой молчат»
[212]
[Там же.]
.
Креонта не волнует, что думают его подданные. Его беспокоит лишь то, как они действуют. Достаточно послушания его закону, даже если оно вырвано страхом и силой. «Ты одна так думаешь», – насмехается он над Антигоной. И Антигона действительно
одна
; присутствующие в тронном зале остерегаются проявлять к ней симпатию на глазах у царя. Масса людей из-за страха, оппортунизма и малодушия выбирает молчание.
Толпа, окружающая Антигону, напоминает персонажа дона Аббондио: если нужно будет что-то упустить, они упустят; если нужно будет «не понять» – не поймут; если будет выгодно промолчать – промолчат.
Антигона же не позволяет себя запугать. Она говорит, обличает, аргументирует, провозглашает – отстаивает свое право публично заявить о том, что другие боятся сказать вслух.
В
«Электре»
, другой великой трагедии Софокла, мы видим похожую ситуацию. Электра – дочь Агамемнона и Клитемнестры. После убийства отца она вынуждена жить под одной крышей с матерью и Эгисфом – человеком, который помог Клитемнестре совершить это преступление. В их глазах Электра виновна лишь в одном: она не скрывает своей боли. Оплакивает память отца, ненавидит его убийц и не собирается таить свои чувства. Как и Антигона, Электра не умеет и не хочет притворяться. Клитемнестра и Эгисф делают все, чтобы сломить ее: бьют, кормят объедками, обращаются как с рабыней в собственном доме.
В какой-то момент появляется Хрисофемида, сестра Электры. Ее жизнь совсем другая, наполненная почетом и лаской, Эгисф относится к ней как к дочери. Хрисофемида научилась имитировать любовь к убийце отца. Она полностью подчинилась и упрекает сестру: «Если бы ты только была менее упрямой! Какая тебе выгода в этой бессмысленной борьбе? Научись уступать, и твоя жизнь станет лучше. В конце концов, – шепчет она, – мы, женщины, слабы, и у нас нет иного выбора, кроме как покориться тем, кто сильнее». Но Электра не может вынести подобных слов и отвечает с яростью:
«Не буду я / Покорна им, хотя б они мне дали / Все те дары, что так милы тебе. / И пышный стол, и полную до края / Тебе я чашу жизни уступлю; / Мне ж будут пищей лишь врагов мученья: / Они вкуснее почестей твоих»
[213]
[Софокл, «Электра».]
.
То же самое говорит и Антигона, которая предпочитает смерть насилию над собственной душой.
«КРЕОНТ: Не стыдно ли, что ты одна не хочешь / Молчать?
АНТИГОНА: О нет, не стыдно мертвых чтить!
<…>