Страница 9 из 27
Оказавшись среди пастельной пустоты рассвета, я ждал, пока Асади сквозь побеги и листья Дикого Леса Синестезии не заполнили поляну и не начали очередной день Равнодушного Единения. Их тела вынырнули из зелёной завесы Леса на краю поляны, словно тысячи пловцов, выплывающих из зелёных глубин, и вскоре я был окружён Асади. Окружён, но по-прежнему игнорируем. Огромные уродливые головы с серебряными, голубоватыми, глиняно-белыми или рыжевато-коричневыми гривами неуклюже и несогласованно мелькали мимо меня. А над нами простиралось небо БоскВелда, растворяясь уходившее в просторы вселенной, ещё менее заботливой, чем эти танцующие головы.
Солнце зажгло утро, и я, наконец, увидел Холостяка.
Несомненно, он держал меня в поле своего зрения всё утро, но двигался так, чтобы бродящие Асади скрывали его от меня. А я-то беспокоился, что нигде его не вижу.
Затем Денебола оказалась прямо над моей головой, а Холостяк пробрался через расступавшуюся перед ним толпу тел и остановился в пяти ярдах от меня, дрожа от собственной отваги. Я также задрожал. Я боялся, что в любой момент Холостяк бросится на меня и сожрёт. Но он вместо этого собрался с духом и приступил к выполнению поставленной перед собой задачи, медленно приближаясь ко мне. Я стоял неподвижно, а его серая клочковатая голова, серебристо-голубая грива, два панциря-глаза – всё это медленно надвигалось. Затем длинная серая рука гуманоида поднялась к моей голове и прикоснулась к ямочке под моей нижней губой и до свежего пореза после бритья. В прикосновении не было ни неуклюжести, ни злобы.
И я вздрогнул.
Хронология галопом: неделя за неделей
День 29: После того, как мне удалось установить этот необычный индивидуальный контакт с уроженцем Асади (далее именуемым Холостяк), я сделал всё возможное, чтобы придумать какой-то способ осмысленного общения с ним. Ничего не работало. Никакие слова. Никакие сигналы руками. Никакие значки, нарисованные на земле. Никакие шарады. Тем не менее, Холостяк повсюду следовал за мной по пятам. Когда я отправился под навес на обед, он остановился на пороге. И я почти удивился, когда с наступлением сумерек он исчез вместе со всеми – настолько он надёжно, как преданный пёс, держался возле меня. Несмотря на это его дезертирство, я снова с энтузиазмом берусь за исследования. Мне кажется, что завтрашний день отстоит на сотни лет – и я не могу поверить, насколько болезненно воспринимал моё начальное пребывание здесь.
День 35: Ничего. Совсем ничего. Холостяк продолжает следовать за мной повсюду, не отставая от меня дальше восьми-девяти шагов – его привязанность такова, что я и помочиться не могу, чтобы он не стоял за спиной. Он, должно быть, думает, что нашёл союзника от равнодушия остальных, но что такая его преданность даёт нам обоим, я пока не могу сказать. Но что мне точно известно, это то, что я стал уставать от его внимания, как, кажется, и он от монотонной рутины, но он от неё ни за что не откажется… Ну а жизнь на поляне идёт своим чередом – все на ней игнорируют нас обоих.
День 40: Я заболел. Лекарство, которое мне доставил Бенедикт во время предыдущего приступа диареи, уже почти закончилось. Идёт дождь. Пока я пишу это, я лежу на своём тюфяке под навесом и наблюдаю за Асади, которые снуют туда-сюда по своей поляне. Запах их серой угрюмой сырости обрушиваются на меня, словно яд, и усиливают тошноту. А Асади ходят направо и налево, вперёд и назад…
Я сформулировал интересную мысль, что вся их жизнь, в которой мне приходилось с колоссальным трудом устанавливать одну или две значимые закономерности, сама по себе является единственным ритуалом, что они совершают. Раньше я пытался обнаружить несколько второстепенных ритуалов, которые помогли бы объяснить их общество, – но, возможно, оно само и есть такой ритуал. Когда-то поэт спрашивал: «Как вычленить танец от танцора?» Однако, сформулировав эту новую блестящую гипотезу об Асади, я всё равно стою перед вопросом: Какой смысл в том ритуале, который Асади проводят каждый день? Экзистенциальный вопрос, конечно. Может быть, это моя болезнь заставляет меня так думать. Может быть, это я так мелодраматически схожу с ума.
Холостяк сидит в мокрой листве под дождём, скрестив ноги, в пяти ярдах от моего навеса. Его грива прилипла к голове и плечам и производила впечатление большого количества отдельных пучков спутанной и похожей на вату плесени. Хотя он и ходит за мной как собачка уже одиннадцать дней, я так и не смог заставит его войти под моё ветхое убежище. Он всегда сидит снаружи и смотрит на меня из-под зонтика блестящих листьев – даже когда идёт дождь. Как и теперь. Его нежелание заходить под искусственно построенную крышу может иметь важное основание. Если бы мне удалось добиться такого прорыва ещё с двумя-тремя другими Асади, как у меня получилось с Холостяком.
День 46: Лёгкие отзвуки моей болезни ещё остаются. Как и Холостяк. Они оба перемешаны в моём сознании… Больше нечего сообщать. Вход-выход, вход-выход. Рассвет и закат, закат и рассвет. Великая перетасовка продолжается.
День 50: После того, как с темнотой Асади растворились в джунглях, я поплёлся к месту доставки, куда Бенедикт раз в неделю привозил мне пищу и лекарства. Дозы плаценола, которые я принимаю в последнее время, впрыскивая в себя эту дрянь, словно наркоман (фигурально говоря, конечно), становятся всё больше и больше, – но Эйзен в начале этой напоминающей фарс экспедиции уверял меня, что плаценол в любом количестве не вызывает привыкания. Однако, что меня удивляет помимо этого поразительного свойства данного лекарства, так это тот факт, что Бенедикт каждую неделю поставляет его всё больше и больше, обеспечивая меня поставками, которые соответствуют моему увеличивающемуся потреблению.
Или я потребляю больше, потому что они мне больше его поставляют?
Нет, конечно, нет. Все данные регистрируются в компьютере в базовом лагере, и программа, которую они запустили несколько недель назад, предсказала этот совершенно очевидный всплеск моей «эмоциональной» потребности в плаценоле. В любом случае я уже чувствую себя лучше. Я стал функционален опять.