Страница 8 из 27
Я должен немного вернуться назад. Я должен вернуться в ту ночь, когда старик-Асади против всех традиций остался на поляне. Первое, что меня охватило, когда я понял его намерение остаться, был ужас, однако научные последствия его решения остаться в конце концов перевесили. Заинтересовавшийся и предельно внимательный, я уселся, чтобы следить за каждым его движением, не упустить и записать всё, что может иметь хоть какое-то значение.
Старик не двигался. С наступлением ночи хяри становился всё беспокойнее, но плеча старого Асади не покидал. Они оба оставались на поляне и всю ночь? и весь последующий день. Они продолжали неподвижно находиться на запачканной кровью земле. Когда вечером наступили сумерки, они ушли вместе с остальными Асади.
Меня охватило отчаяние. Сколько ещё дней мне страдать, чтобы, наконец, произошло хоть что-то необычное? Неужели я проведу оставшиеся пять месяцев, наблюдая за жестоким сексом Асади и за их погляделками?
Но на 26-й день я увидел на краю поляны Холостяка. Я сразу понял, что вижу этого Асади в первый раз. Вероятно, если бы я увидел его раньше, я не обратил бы на него внимания. Случившееся тогда аномальное событие развеяло мою скуку – хотя я и не понимал в тот момент, что происходит. Я только зафиксировал, что бесцельное шатание всех Асади по поляне туда-сюда внезапно сменилось сосредоточенным взаимным общением.
Холостяк был совершенно невзрачным существом.
Я оценил его возраст на три-четыре года старше Асади-подростка. С серой кожей и тощий он обладал такой куцей гривой, что другие считали его чуть ли не изгоем. За всё то время, что он был в поле моего зрения, он ни разу не вступил ни в соитие, ни в переглядки с Асади, имевшими пышные гривы. Когда я впервые почувствовал, что он смотрит на меня, Холостяк находился на моей воображаемой двадцатиярдовой линии-параллели и смотрел на мой навес, окружённый небольшим пустым карманом, освобождённым другими Асади. Он смотрел пристально и целенаправленно. Тот факт, что он не получил наказание за нарушение негласного табу, сказал мне, что он обладает крайне низким общественным статусом в племени. Мы с ним оказывались куда более близкими братьями, чем он был с любым другим из своих генетических сородичей.
Но его выделяла одна особенность, по которой он сильно отличался от подавляющего большинства Асади – его глаза, которые демонстрировали жёсткий, скрывающий эмоции взгляд. Они были точь-в-точь как у старого вождя – полупрозрачные, пустые, словно покрытые оболочкой-эмалью, бесцветные, как обожжённая в печи материнской утробы керамика, но и хрупкие при этом, как высохшая на солнце глина. Никогда глаза Холостяка не сверкали всеми цветами радуги, как призматические глаза его соплеменников. Они всё время были глинистого оттенка и холодными – на один-два тона светлее его кожи.
И именно этими глазами Холостяк оценивающе посмотрел на меня. Полуденный зной держал нас в мерцающем мареве, и наши взгляды встретились.
– Ну, – заорал я, – чего ты там стоишь и корчишь рожи. Иди сюда и поговорим.
Мой голос не произвёл никакого эффекта на кишащих на поляне Асади. Не произвёл никакого эффекта он и на Холостяка. Его поза не изменилась, он смотрел на меня всё с тем же интересом – не усиливавшимся и не ослабевавшимся. Конечно, он не мог «поговорить» со мной. Мои же человеческие глаза не обладали виртуозностью даже трёхцветного светофора – правда, и глаза Холостяка никогда не меняли цвет, и он тоже не мог «переговариваться» со своими сородичами. Он был по всем понятиям и представлениям немым. Но когда я обратился к нему, я считал, что его глаза указывают на полное отсутствие интеллекта. Тогда мне не пришло в голову, что они могут быть следствием какого-нибудь физического недостатка, как немота у людей есть результат заболевания или паралича голосовых связок. Вместо этого я решил, что Холостяк просто глуп. И я до сих пор не совсем уверен, что это первоначальное суждение было неверным.
– Иди сюда, – проговорил я снова. – Меня совсем не волнует, что ты умственно отсталый.
Холостяк продолжал пялиться на меня. Он не двигался. Расстояние между нами составляло почти тридцать метров, и время от времени шатающиеся Асади закрывали нас друг от друга.
– Даже если у тебя куриные мозги, – промямлил я, – ты всё равно не будешь выглядеть в неприглядном свете среди этой братии, парниша. Я ещё не видел, чтобы кто-нибудь, кроме старого вождя пытался проверить их интеллект. А непроверенный интеллект, как и затворническая добродетель, не стоит и… – я употребил древнее и почитаемое непристойное слово. Поющие листья Дикого Леса Синестезии не осудили меня за это. Около сорока световых лет и полутора десятков веков придали этому слову мистическую респектабельность, и я слишком устал, чтобы выражаться ещё грубее.
Холостяк не прореагировал на мой невнятный цинизм. Он пялился на меня весь остаток дня. Я попытался занять себя записями, затем приготовлением обеда из присланных Бенедиктом запасов и, наконец, беглыми наблюдениями за другими Асади. Чем угодно, лишь бы избегать этого неумолимого взгляда. Когда стемнело, я почувствовал явное облегчение. Но в тот вечер моё волнение заметно поднялось – я был всё-таки признан.
На следующий день Холостяк почти не обращал на меня внимания. Он тоскливо бродил среди бесцельно медленно перемещавшихся толп своих сородичей – долговязый серый клоун, на которого никто не обращал ни малейшего внимания, за исключением меня. Я был разочарован тем, что Холостяк не проявил ко мне интереса, как накануне.
На 28-й день он снова бесстыже уставился на меня, и я был доволен. На этот раз он проявил другую стратегию, по сравнению с первым днём – он неутомимо двигался по поляне, пробираясь мимо других Асади, но всегда находился вблизи от западной боковой линии, чтобы всё время видеть меня. Его глаза оставались такими же мёртвыми, как и внутренности двух раковин устрицы.
На следующее утро – было утро 29-го дня – я почувствовал себя лучше. Свет от сияющей Денеболы казался мягче, а тропическая жара – не такой изнуряющей. Я вышел из-под своего навеса на поляну.