Страница 7 из 27
В отличие от всех других сообществ, которые я когда-либо видел или о которых читал, у Асади нет никаких значимых социальных собраний, никаких праздников общественной солидарности, никаких уникальных ритуалов группового сознания. У них даже нет семей. Отдельный индивид является единственной ячейкой их «общества». Но в то же время процессы отчуждения у них существуют. Рассеивание Асади с наступлением сумерек фактически переводит их разобщённость в физическое состояние. И разве за многие века мы не убедились, что такая разобщённость губительно для души? Каким образом Асади продолжают жить как один народ? И зачем они это делают?
Но хватит вопросов. Как я упоминал ранее, сегодня произошло кое-что необычное. Оно произошло днём (как я понимаю, оно всё ещё происходит). И хотя это событие поставило больше вопросов, чем дало ответов, оно спасло меня от однообразия повседневной жизни с Асади. Как и прежде, это событие связано со стариком, который появился на поляне более недели назад. С ним, а также с рептилоидным существом, что сидело на его плече, словно проклятие, – с хяри.
До сегодняшнего дня я никогда не видел, чтобы двое Асади обедали вместе. Как у землянина западной культуры, у меня вызывает беспокойство привычка есть в одиночестве. Это выглядит тревожно и удручающе. В конце концов, я сам уже больше трёх недель ем в одиночестве и страстно мечтаю посидеть за общим столом вместе с Бенедиктом, Эйзеном, Моррелли, Джонатаном и со всеми остальными в базовом лагере. Моё пребывание в среде странных традиций и чуждых культурных моделей породило эту тоску. И потому я всегда с интересом и полным непониманием смотрел, как Асади уединяется от сородичей и ест – сосёт корни, жуёт листья и, как я сообщал неделю назад, грызёт кору и сердцевину деревьев. И делает это один, в отдалении, как некое обязательное упражнение по изоляции.
Сегодня это изменилось.
За час до наступления сумерек на поляну вышел старый Асади, нагруженный очень тяжёлой ношей. Как и в прошлый раз все Асади разбежались по краю поляны у стены джунглей. Я наблюдал из своего навеса. Моё сердце колотилось, как жаба в банке. Я всё задавался вопросом – вернётся ли загадочный старик? И вот он вернулся. Хяри на его плече еле шевелилось – оно казалось распухшей резиновой куклой, почти без следов жизни. В течение всего времени, за которое я наблюдал за стариком, хяри пребывал в этом коматозном вертикальном состоянии и ни разу не шелохнулся.
Старый Асади (которого я уже решил считать как бы отчуждённым и таинственным вождём) остановился в центре поляны, осмотрелся, а затем стал с трудом снимать со спины свою ношу. Она висела на ней, прикреплённая с помощью двух ремней.
Ремней, Эйзен: Р-Е-М-Н-Е-Й.
Понимаете, что я почувствовал в этот момент? Да и сама ноша вызвала мой сильный интерес. Видите ли, старик опускал на землю жирную, коричневато-красную тушу животного. Мясо блестело в заходящих лучах Денеболы и от своего внутреннего колыхания. Оно было разделано, Эйзен, и приготовлено, и старик принёс его, чтобы предложить своему народу.
Он положил тушу на пыльную землю общинной поляны и вытащил свои ремни из надрезов на мясе. Затем он отступил назад на пять-шесть шагов. Медленно несколько взрослых самцов стали возвращаться на поляну. Они приблизились к подношению старика с медлительностью воров в тёмной комнате. Я заметил, чти их глаза меняли свой цвет в яростном темпе – Асади разговаривали друг с другом с интенсивностью сотни игрушечных калейдоскопов.
Глаза менялись у всех, кроме старика, принёсшего подношение. Он стоял в стороне от мяса, и его глаза – некрашеные фарфоровые блюдца – были цвета тусклой глины.
Цвет его глаз никак не изменился и тогда, когда эти самцы Асади набросились на мясо и стали отрывать от него куски с красивыми прожилками, при этом молча толкались локтями и царапали друг друга. После этого всё больше и больше самцов Асади начали бросаться на тушу. С краёв поляны, выходя из тени, к ней стали приближаться и самки с молодёжью. Мне пришлось выйти из-под навеса, чтобы посмотреть на то, что происходит. Но вскоре я ничего не видел, кроме роя тел, грив и оживлённого раздора.
Прежде чем большинство Асади осознало это, Денебола закатилась за горизонт.
Осознание этого факта начало распространяться от самок и молодняка, находившихся с края, и далее в глубь толпы, словно степной пожар. Первые особи, осознавшие это, устремились в дикие джунгли. За ними последовали остальные. В конце концов, в течение нескольких секунд даже самые свирепые самцы подняли свои окровавленные морды к небу и почуяли, что оказываются в затруднительном положении. Затем сразу же они устремились к деревьям, исчезая в разных направлениях – вместе с умиравшим светом.
Но была и неожиданная вещь. Старик не пошёл следом за своим народом в Дикий Лес Синестезии.
Он продолжал сидеть на поляне.
Когда все Асади разбежались, он нашёл место, где оставил своё подношение, уселся там, скрестив ноги, словно утвердил собственное владение этим священным куском земли. Чёрт возьми, я хорошо видел его. От лун БоскВелда он отбрасывал тени по трём разным направлениям. Хяри на его плече начал понемногу двигаться, распрямляя свои крылья и вращая слепой головой.
Это была первая ночь, когда я оказался не один – и это мне не нравится. Да, ребята, совсем не нравится.
Личное участие: Холостяк
Из личных дневников Игана Чейни: Моя встреча с Холостяком, как я начал его называть почти с самого первого раза, как увидел, стала беспрецедентным прорывом. Она случилась на 29-й день моих полевых исследований – хотя впервые я заметил его за три дня до того, как он решительно подошёл ко мне и робко прикоснулся к моему лицу. Это прикосновение, которое я позволил только ради Матери-Науки, напугало меня сильнее, чем всё, что происходило со мной до этого в Диком Лесу. Это прикосновение – столь же далёкое от угрозы, как поцелуй женщины – напугало меня сильнее, чем появление старого вождя, чем кошмарная фигура хяри, чем даже разрывание и поедание принесённой стариком туши. Я был в полном одиночестве неделями. И вот без долгих предисловий один из Асади решил признать моё присутствие прикосновением!