Гадалка

26

Маслов влетел в кабинет, даже не постучав.

— Глеб! Я пробил Колбину по всем базам! Слушай сюда.

— Ну? — Ковалёв оторвался от бумаг.

— Елена Петровна Колбина. Тридцать пять лет. Никогда не была замужем. Детей нет!

Работала официанткой в кафе на Ленина, через дорогу от «КировСнаба». Уволилась год

назад. Всё. После этого — пустота. Как сквозь землю провалилась. Живёт с матерью.

Соседи говорят — тихая, неприметная. Но мы же знаем этих тихих…

— Машина?

— Нет машины! Вообще никогда не было! — Маслов рассмеялся нервно. — Но права есть,

представляешь? Десять лет назад получила. И сидела на них десять лет, как на жопе,

ровно!

Ковалёв присвистнул.

— Десять лет не садилась за руль — и вдруг попёрла в Нижний? Как её гаишники не

тормознули? Она же, блин, опаснее пьяного ежа!

— Адреналин, Глеб! — Маслов развёл руками. — И да, она в психушке лежала. Так что

водить ей так-то запрещено.

— Телефон?

— А вот тут — держись! В день нападения — бац! — телефон засветился в Нижнем, как раз

рядом с нашим торговым центром. А утречком, слышишь? Утром он уже на Юрьянском

повороте маякнул.

— Где она?

— Дома — пусто. Соседи видели: выходила с сумкой вчера вечером. Матери ляпнула, мол,

к тётке в Юрью еду. Мы камеры подняли. Она на автовокзале села на сто тридцать

восьмой.

— На какой⁈

— На 138-й! В сторону Юрьи! — зевнул Маслов. — С утра гоняюсь за ней, не выспался ни

черта.

— Звони гайцам! Перекрываем трассу!

— Понял!

* * *

За окном неслись берёзы, сосны, какие-то убогие деревеньки. Лена пыталась прижаться

лбом к стеклу, но дорога была такая, что впору было получить сотрясение. В руках —

старая спортивная сумка. Внутри — смена белья, паспорт, три тысячи и бутылка воды.

Она осмотрелась. Рядом сидел мужик, уткнувшийся в телефон.

Впереди ныл мелкий рядом с мамашей. Сразу набежала тоска.

«Эта тварь родила ему сына. Думала, привяжет его ребёнком к себе. Разве это любовь?

Теперь он поймёт, кто его любит по-настоящему!»

Она закусила губу, сдерживая злость.

«Сколько же я ждала. Он связался с Маринкиной сестрой — пришлось помочь дуре в петлю

залезть, она так упиралась… Эти тупицы-полицейские списали всё на самоубийство. А

Катька — психушка по ней плакала. Потом были шлюхи, одна за другой. И тут он к моей

однокласснице Ольге подкатил! Но она, дура, долго не продержалась. И потом эта

Карина… И он в неё влюбился! Как он мог⁈ Как он мог предать то, что было между

нами⁈»

Она перевела дыхание, закрыла глаза.

«Он смотрел на неё почти так же, как когда-то смотрел на меня. Она просто шлюха,

которая подвернулась! Но я стёрла её лицо. Теперь он будет смотреть только на меня.

Только на меня».

Автобус качнуло. Лена открыла глаза, улыбнулась собственному отражению в стекле.

«Помнишь, Артём? — зашептала она. — Ты сказал: „У вас красивая улыбка“. Я запомнила

этот день, каждую секунду! Ты сидел с Денисом. Заказал бизнес-ланч. Я подала счёт.

Ты поднял глаза. Всего на секунду. Но я поняла — это судьба. Это был знак! Мы должны

быть вместе. А потом ты перестал приходить… Я ждала тебя. А ты выбрал ЕЁ!»

Воспоминание ударило наотмашь.

Тот день в кафе. Посетитель сел за его столик. Нагрубил. Она не помнила, что кричала.

Помнила только как красная пелена встала перед глазами. И потом — больница.

«Я вышла оттуда через полгода. Но я не забыла тебя. Я просто научилась ждать».

Автобус остановился. Лена дёрнулась, глянула в окно.

* * *

Ковалёв сидел в патрульной машине, когда рация взорвалась криком:

— ВНИМАНИЕ ВСЕМ ПОСТАМ! Автобус 138, остановка «Поворот на Юрью»! Пассажирка сошла!

Женщина, тридцать пять, худая, в руках спортивная сумка! Направляется в сторону

леса!

— Твою мать! — Ковалёв вдавил педаль газа в пол. — Маслов, за ней! Живо!

Он вылетел из машины, пробежал по тропе. Через три минуты увидел её — тёмная куртка,

худая удаляющаяся фигура. Она ускорила шаг.

— Елена Петровна! Стоять! Полиция!

Она обернулась. В глазах — злость. Чистая, лютая злоба.

— Не подходи, мент! — заорала она и сунула руку в сумку.

Ковалёв выхватил пистолет.

— Брось сумку! Медленно! Руки вверх! Я сказал — руки вверх!

Она замерла. На секунду ему показалось — сейчас кинется. Но плечи обвисли. Сумка

упала на землю.

— Вы не понимаете… — прошептала она. — Я люблю его. Я имею право любить.

— Это решит суд, — Ковалёв шагнул вперёд, защёлкивая наручники с металлическим

лязгом. — Елена Петровна Колбина, вы задержаны по подозрению в нападении на Волкову

Карину Сергеевну. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть

использовано против вас в суде.

Она не сопротивлялась. Только смотрела пустыми глазами и шептала, как заведённая:

— Он мой. Он всегда был моим. Я стёрла ей лицо чтобы он понял. Чтобы он, наконец,

понял, как я его люблю!

* * *

Лена сидела за столом, скованная. Подозрительно спокойная. Ковалёв вошёл с папкой,

сел напротив, включил диктофон.

— Елена Петровна, вы понимаете, в чём вас обвиняют?

— В нападении.

— Вы признаёте свою вину?

Она подняла глаза.

— Я защищала свою любовь.

Ковалёв вздохнул, потёр переносицу.

— Рассказывайте как вы познакомились с Соболевым. С самого начала.

Она помолчала. Потом заговорила — медленно, будто вспоминала сон, который видела

тысячу раз.

— Я работала в кафе когда он пришёл.

— Артём Соболев?

— Да! — выкрикнула она, и Ковалёв невольно дёрнулся. — Он сел за столик у окна.

Заказал обед. Я подала — и он посмотрел на меня. Сказал: «У вас красивая улыбка».

Всего несколько слов! Но я поняла! Это был знак!

— Знак чего?

— Что мы созданы друг для друга! — она подалась вперёд, насколько позволяли

наручники. — Он приходил ещё. Мы разговаривали. Он говорил, что у меня красивые

глаза. Один раз он пригласил меня в кино!

— Вы согласились?

— Да… — она улыбнулась, и от этой улыбки Ковалёву стало не по себе. — Он был такой

нежный. Такой внимательный. Я думала — вот оно. Вот оно!

— А потом?

Лицо её исказилось.

— А потом он перестал приходить! — закричала она. — Я звонила — он сказал, чтобы